Новости
Подписка
Библиотека
Новые книги
Карта сайта
Ссылки
О проекте

Пользовательского поиска






предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава 9

Старшот подгонял собак. В то время когда Форбэш прислушивался к зловещим шорохам наводнения, упряжка Старшота мчалась по припаю, огибая язык глетчера Эребус. Он бежал на лыжах вдоль трещины, шедшей от глетчера к острову Недоступному; возле нее расположились со своими детенышами тюлени. От трещины расходилась сетка трещины поменьше. Переведя дыхание, он выругался: собаки, вместо того чтобы бежать прямо к мысу Эванс, норовили повернуть в сторону тюленьего лежбища. Старшоту пришлось сбросить лыжи. Сперва он ловким движением скинул ту, что была ближе к санкам, и она побежала рядом с санками, и в это время он, ухватившись за ручки, ступил свободной ногой на полоз, потом, наклонясь, подхватил лыжу и положил ее на санки, подсунув под веревки, которыми был привязан груз. Затем, стряхнув лыжу с другой ноги, стоя на одной ноге и держась рукой за санки, поймал эту лыжу и положил ее рядом с первой. «Оук, Батч, болван ты этакий! Оук, оук!» - покрикивал он, проделывая все эти акробатические номера, чтобы заставить вожака - крупного белого пса с пегим пятном на левом ухе - подать вправо.

Батч оглянулся через левое плечо на Старшота, свесив язык и требуя похвалы его старательности. «Оук, оук, Батч. Вот я тебе задам, упрямая, паршивая псина!» Старшот прыгнул в своих неуклюжих маклаках в сторону и, подбежав к головной собаке (всего в упряжке было девять псов), схватил ком лежалого снега и угодил Батчу в левый глаз, заставив его, наконец, повернуть. «Фьить, собачки, фьить, милые. Фьить, Пибрейн, фьить, Пинатс. Имиак, Сингарнет, Селуток, фьить!»

В то время как Форбэш брел назад с холма, думая об опасности потопа, о безжалостной прочности припая, Старшот выбежал вперед упряжки, чуть опережая ее бег (4-5 миль в час), и, увлекая за собой Батча, направился туда, где тогрос возле большой трещины между языком глетчера и островом Недоступным был пониже. Одним махом он перепрыгнул через нее и побежал дальше, подбадривая собак: «Фьить, собачки, фьить!» А те, не останавливаясь, послушно и весело перескочили через трещину следом за ним. Санки ударились о край трещины. Полозья изогнулись от удара, потом простучали по льду: санки с грузом благополучно очутились на другой стороне трещины. Тюлени, гревшиеся на солнце, перевернулись на спину и, вытянув короткие толстые шеи, озабоченно зашипели.

Форбэш брел по заснеженному озеру, наблюдая за поморниками, которые расселись на своих скалах, словно нераскаявшиеся и безнаказанные преступники, напоминая пиратов, развалившихся под пальмами пустынных островов, отдыхая перед очередным разбоем. Между тем Старшот, удалясь на несколько сотен ярдов от торосов и очутившись на ровном льду, снова вскочил сзади на полозья саней. Он наклонился, чтобы опереться грудью о поклажу, вскарабкался на нее и сел верхом. Тюленей видно не было, и собак ничто теперь не отвлекало.

Голубой, подтаявший от солнечного тепла лед был свободен от снега, и санки бойко неслись по его гладкой поверхности. Полозья постукивали, издавая ни с чем не сравнимый звук, - то была песнь мчащейся упряжки; натягивая сыромятные ремни, изгибались распорки, словно шпангоуты корабля викингов во время качки. «Пусть пробегутся. День сегодня удачный. Припай гладкий, санки движутся легко. Лед ровный и прочный. Фьить, собачки. Но на кой черт Дику бутылки?»

Старшот пригнал упряжку в укрытие на мысе Эванс и остановил санки с помощью тормоза и восклицания: «Аааа, собачки, аааа!», произнесенного негромким, постепенно понижающимся голосом. А в эту минуту Форбэш сидел на своих нарах и забинтовывал колено и руку. Он был настолько измучен, что не в состоянии был вымести из хижины весь снег. Он только и сумел, что прибрать свой неуютный, запущенный угол, и теперь с нетерпением ждал, когда сварится суп и стушится жаркое.

Старшот - дородный, близорукий - кормил собак, выдавая им фунтовые пачки промерзлого пеммикана. Собаки прыгали, подвывали, натягивая лямки, прикрепленные к тонкой цепочке, соединявшей всех их в ряд. А Форбэш уснул опять, мысли его утопали в холодном море, а пропитанное кодеином тело было вялым и спокойным.

Нависшее над горизонтом солнце золотило кудрявую белокурую бороду Старшота, поблескивало в его очках, когда он ставил свою двойную полярную палатку. Он проделал ледорубом отверстия в снегу для четырех бамбуковых палок - распорок, потом, раскрыв палатку наподобие веера, растянул ее крылья, наложил на них вместо грузил глыбы снега, натянул оттяжки. Фальшивя, принялся мурлыкать какую-то мелодию и стал вырезать глыбы снега, укладывая их у входа в палатку между наружным и внутренним ее скатами. То был запас воды. По другую сторону палатки недалеко от входа он вырыл мусорную яму, перетащил внутрь палатки надувной матрас, спальный мешок, ящик с кухонными принадлежностями и мешок с личными вещами, высыпал у входа содержимое продовольственного ящика и заполз в свое прекрасное, надежное несдуваемо зеленое и уютное жилище.

«Ммм-ммм, так-то лучше. А ну, заткнитесь! И без того шуму хватает»,- крикнул он, слыша тявканье собак и звяканье цепей. Собаки заскулили и потом притихли. «Ммм-ммм, черт меня подери!»

Старшот приготовил себе суп и поджарил здоровенный кусок мяса, которым снабдил его повар с базы Скотт. А Форбэш что-то бормотал в неспокойном сне. Ему снилось, будто он стоит на льдине в обществе трех пингвинов, до смерти перепуганных присутствием трех косаток, которые плавают вокруг льдины, наполняя воздух своим смрадным дыханием, а льдина тает с краев прямо на глазах.

«Воронье!» - произнес Форбэш и, проснувшись, сел на постели. И только тут понял, что у него болит голова от ушиба, который он получил, кинувшись к примусу, когда ветром выдавило раму юго-западного окна. Он вздохнул и снова улегся спать, а в это время Старшот, стряхнув с бороды остатки роскошного обеда, прихлебывал из своей большой белой кружки кофе, смакуя ром, который он туда плеснул, потом раскурил трубку и полез в спальный мешок читать журнал «Сатэрдей ивнинг пост» трехгодичной давности (изготовители собачьего пеммикана засунули его в коробку с банками пеммикана). Почему они это сделали, ему было невдомек, но факт оставался фактом, представлявшим одну из наиболее приятных тайн, связанных с передвижением на собаках. Так, однажды он обнаружил в коробке нудистский журнал, из-за которого его преследовали беспокойные сны, несмотря на то, что изображенные там женщины были толсты и уродливы. Хотя он и вообще-то был склонен к подобного рода сновидениям.

Поднявшись в шесть часов, он прогнал сон, протерев глаза грязными пальцами, закурил трубку, съел две миски каши и полфунта бекона, выпил три чашки чая, упаковал свои пожитки и свернул палатку. («Ммм, ммм, эй-й-й, псы, эй-й-й» Батч и Пибрейн щерили зубы, готовые вцепиться друг в друга, а этот протяжный, негромкий клич успокаивал их). Потом нагрузил санки, запряг прыгавших вокруг него собак и в девять часов отправился в путь. Встав сзади на полозья, он весело покрикивал на собак, и четверть мили они пробежали единым духом.

В два часа пополудни Форбэш, вставший поздно, занимался подсчетом яиц - впервые за целую неделю - и тут услышал лай собак и гиканье Старшота. Веля упряжке повернуть влево, он высоким голосом кричал: «Ррек!» Собаки бежали дружно: лишь в трехстах ярдах от бухты Прибытия он обругал вожака. Был уже сочельник, и в колонии появилось десять пингвинят с голубыми нежными лапами.

По какой-то причине Форбэш не спустился вниз, чтобы приветствовать приятеля, помочь ему распрячь и накормить собак и захватить с собой часть пожитков.

Форбэш, усевшись на солнцепеке среди скал колонии № 9, думал о пингвинах, поморниках и тюленях, прикидывал, далеко ли тянется припай. По его расчетам, до чистой воды теперь было каких-нибудь двадцать-тридцать миль. Поморники возвращались с промысла раньше, чем прежде; видно, во время бурана ветром взломало большую часть ледяного покрова южной части моря Росса. Скоро море подойдет вплотную к берегу.

В колонии снова царило оживление. Снежные сугробы, окружавшие гнезда, почти исчезли, и хотя пингвины все еще выглядывали из снега, теперь они могли передвигаться, переворачивать яйца, ухаживать за птенцами. Пингвины непрерывным потоком возвращались с моря, и то и дело слышались восторженные клики птиц, узнавших супруга или супругу. Население колонии постоянно увеличивалось. Птицы, потерявшие яйца в начале инкубационного периода, возвращались, отыскивали своих партнеров и снова принимались за постройку гнезд - работу теперь бесполезную. Форбэш не мог понять, к чему им эти хлопоты, и объяснил это велением инстинкта, управляющего их жизнью.

«Черт возьми. Стремлением выжить можно объяснить все что угодно. Любое действие целесообразно с точки зрения борьбы за существование. Но почему?» Он выяснил, что годовалые пингвины, которых можно было узнать по белым перьям на шее (черные, «взрослые» перья появятся у них при первой линьке), строят свои неряшливые гнезда для «практики», а также для того, чтобы привыкнуть к месту, куда они вернутся в следующем году. Форбэшу пришло в голову, что для проверки этого предположения следует замаркировать группу годовалых пингвинов и заметить места, где они строят свои «экспериментальные» гнезда. Тогда его преемники смогут выяснить причину возникновения территориальных притязаний.

Издалека до него доносился голос Старшота, бранившего собак, но он, полузакрыв глаза, продолжал сидеть, прислонясь спиной к своему камню. «По крайней мере, я снова начинаю ощущать себя ученым. Надо пораскинуть мозгами, почему поморники не кладут яйца раньше пингвинов? Птенцы пингвинов в течение первых двух-трех недель жизни будут менее всего защищены от нападений поморников, так что у тех будет возможность получать пищу в изобилии. Тогда почему бы поморникам не высиживать своих птенцов пораньше, чтобы воспользоваться этим обстоятельством? Но все дело в том, что, хотя часть поморников и промышляет в пингвиньей колонии, большинство их кормится в ином месте, а те, кто добывает себе пищу здесь, не позволяют промышлять в колонии остальным. Выходит, пингвины - не основной источник пищи для поморников и, поскольку неестественно ожидать, что образ жизни горстки поморников разительно отличается от образа жизни остальных птиц этого рода только потому, что у них есть возможность разжиться на дармовщину, то, следовательно, связь поморников с пингвинами случайна. Поморники, ищущие легкой наживы, представляют собой подлецов первого сорта, напоминают определенный тип людей, которых в обиходе называют подонками. В сущности - что за блестящая идея меня осенила! - в сущности, пингвины даже выигрывают от того, что лишь некоторые поморники нападают на них. Ведь если бы поморники не были настоящим ворьем и если бы во всей колонии не хозяйничала лишь горстка их, то ее обитатели подвергались бы нападениям сотен поморников, которые мигом перебили бы всех пингвинов. По сути дела, это тот же рэккет. Поморники говорят пингвинам примерно следующее: «Слушайте сюда. Мы будем охранять вас от остальных поморников, но вы зато не должны возражать, если мы иногда поживимся яйцом или цыпленком. Идет?» Ай-ай-ай. Ну и голова у меня!

Я сделал большой вклад в науку. Все всегда предполагали, что поморники кормятся одними лишь пингвинами и оттого гнездятся неподалеку от них. Никто не видел, чтобы они промышляли в море рыбной ловлей. Я тоже не видел, зато наблюдал, как они рыбу отрыгивают. Выходит, они прилетают со своей добычей с моря.

Ха-ха! И потом, период высиживания птенцов у них даже никак не привязан к циклу жизни пингвинов! И все равно ненавижу этих подлых поморников! Я сделал вклад в науку. А ну, пошли вон, убийцы!»

Вскочив на ноги, он швырнул камень, стараясь попасть в двух поморников, сидевших на камне ярдах в двадцати от него. Каждая жила в его теле ныла, в голове гудело, в пальцах отдавало острой болью. Шатаясь, он снова сел наземь. «Проклятье».

Рядом с ним со вздохом осел сугроб снега, мостом соединивший два гнезда: его подточила струйка талой воды. Снег таял быстро, и струйка превращалась в ручеек. Сугроб на глазах у Форбэша обвалился в полудюжине мест. Потоки создавали настоящее наводнение. Он заметил, что стоящие неподалеку пингвины тревожно поглядывают по сторонам и себе под ноги, и догадался, что вода начала заливать их гнезда. Как и буран, потоп невозможно было предотвратить. Его нужно было перетерпеть. Несколько птиц, селившихся в сырых лощинах, похоже, строили новые гнезда там, где повыше, чтобы перенести туда яйца. Другие пингвины оставляли свои гнезда, затем, помедлив, прыгали на еще не успевший растаять снег и отправлялись к морю.

Как быстро все это происходит, подумал он. Неожиданно и беспощадно. Поморники набрасывались на яйца, пытаясь утащить их, но если после нескольких свирепых ударов по скорлупе они убеждались, что плод внутри слишком велик и его нельзя высосать, оставляли их на месте. Некоторые пингвины, несмотря на то, что вода доходила до лап и почти заливала яйца, стоически продолжали сидеть в своих гнездах. «Благослови вас бог,- проговорил Форбэш.- Вот так и нужно. Стойте на своем».

А Старшот приближался. Он медленно, но верно шел по усыпанной галькой голой равнине, держа путь к озеру Пони, и время от времени поглядывал в сторону колонии своими добрыми немигающими глазами. Форбэш вышел ему навстречу и остановился, поджидая друга у границ Озерной колонии возле столба с прибитой им доской.

- С Рождеством! - произнес Стар.

- Тебя тоже. Не возражаешь? Только с которым, сегодняшним или вчерашним? Привез бутылки?

- Ага.

- А пиво?

- И пиво тоже.

Старшот снял с саней тюк, сел на камень и достал трубку.

- А перевязочные пакеты?

- Тоже.

- А пакеты от ожогов?

- И их привез.

- Ах ты, мой красав. Хорошо добрался?

- Ничего. Неплохо.

- Ты, наверно, голоден, как волк?

- Да не очень. Но супу бы отведал.

- Как дела на базе?

- Ничего. В порядке. Рад, что вырвался ненадолго.

- Почту мне привез?

- Да, кое-что привез.

- Как собаки?

- Неплохие псы. Спасибо.

- Время-то сейчас неудобное.

- Да я бы не сказал. Ледоход, похоже, нынче задерживается.

- Задерживается? Не может быть. Пингвиньей колонии пришлось худо.

- Вот как? А в чем дело?

- Птицы не могут добраться до моря. Они все это время голодали. Теперь, правда, стало полегче. По моим расчетам, возле острова Бофорт начинается чистая вода.

- Так оно и есть. Пожалуй, не стоит отвязывать собак, верно? А то еще загрызут пару-другую пингвинов.

- Ох, уже эти мне собаки! Послушай, Стар, если ты отпустишь хоть одну собаку, я ей перережу глотку. Я ее прикончу. Стар. Псы. Ты их лучше убери отсюда. Уведи куда-нибудь подальше.

- Да нет, это хорошие псы, Дик.

- Хорошие, говоришь? Сам знаешь, какие они хорошие. Понесутся, как сумасшедшие, и давай убивать кого попало. Будь они неладны!

- Успокойся, никого они не тронут, Дик. На, закури. Присядь.

- Хорошо. Спасибо. У нас тут настоящий потоп. Некоторые птицы бросают свои гнезда.

- Гм, гм. Дело плохо.

- Еще бы. А поморники в нынешнем сезоне просто свирепствуют, Стар. Ты только погляди на них. До моря-то этим тварям добираться далеко. Дела были очень плохие.

- Я так и думал, Дик, что не слишком хорошие.

- Пингвины целыми пачками покидают гнезда. Подумать только. В этом году яиц в три раза меньше по сравнению с прошлым годом. А будет еще меньше. Ты только погляди. Посмотри на этого поморника. Он даже не в состоянии сожрать яйцо. Плод слишком велик, а поморники не умеют пользоваться лапами, вернее, они ими по какой-то причине не пользуются. Я хочу сказать, что, когда клюв у них занят, они не могут хвататься лапами за какие-либо предметы. Так что поморник попросту бросит это яйцо, если найдет что-нибудь полегче. Понятно, что тебе сказано? Мне хочется стрелять в этих тварей!

- Это просто живые существа, Дик. Мне кажется, они даже красивы.

- Вообще-то да... Не знаю даже... Черт возьми, Стар, а ведь я должен знать. Ведь, в конце концов, я биолог.

- Конечно, ты биолог.

- Проклятье ! Еще один прилетел. Это стервятники нарочно летают так низко. И камнем в них не попадешь. Слишком уж они быстры.

- Так будет и впредь, Дик. И не один сезон. Ты лучше меня это знаешь. Ничего не поделаешь. Закон природы.

- Да. И все-таки я ничего не знаю.

- Пошли, приготовим чего-нибудь пожевать.

- Да, пожалуй. Самое стоящее дело. И, понимаешь, Стар, ты ничем тут не поможешь. Они продолжают и продолжают умирать. Ты уже думаешь, что и умирать-то некому, а они все равно умирают. И до чего же тяжело становится жить. А этот запах. Я знаю, что это просто гуано, и в то же время оно отдает чем-то совсем иным. Запах этот душит тебя.

- Верно. Запах ужасный. Ну, пошли. Давай, поедим.

- Ладно. Только, боюсь, у меня слишком грязно. Не успел прибраться.

- Какие пустяки.

- Рама вылетела. Кое-что там поломано. Так что ты уж меня извини.

- Наверно, во время пурги? Видно, наделала она тут бед. Тебе здорово достается, Дик.

- Да ничего, со мной все в порядке.

Старшот ничего не сказал насчет хижины. Он, видно, вообще ничего не заметил. Просто зажег примус, вскипятил чайник, фальшиво мурлыча себе что-то под нос. Форбэш тоже оказался не очень разговорчивым. Напившись чаю, он улегся на койку. Потом Старшот обошел комнату, собрал все жестянки и бутылки, сброшенные с полок, очистил их от снега и поставил на место. Он приклеил к портрету короля Эдуарда VII и королевы Александры кусок липкого пластыря и прицепил его на стену, потом отряхнул от снега старые спальные мешки из оленьего меха, стряхнул снег со старых носков и штанов Шеклтона. Он смахнул снег с балок и подоконников, с печи, котелков и остатков шеклтоновского тостера. Он подмел засыпанный снегом пол возле угла, отгороженного Форбэшем для себя. Но тот ничего этого не слышал: он спал. Потом привел в порядок книги и бумаги Форбэша, вымел снег с полок и буфета. Вычистил хорошенько то, что осталось от бутылочного ксилофона, и аккуратно убрал в сторону уцелевшую колбу, некогда принадлежавшую профессору Т. Эджуорту Дэвиду, смел весь снег и мусор в кучу возле двери, а потом, погрузив в старую картонную коробку, вытащил во двор. Затем пошел к саням, распаковал свой тюк и начал разгружать всякую всячину: бутылки, стаканы, бинты и перевязочные пакеты, почту, рождественский кекс, сигареты, спиртные напитки (чего тут только не было: виски, вино), замороженный трюфель в тарелке из фольги, рождественский пудинг, завернутый в мешок, три упитанных утки, большой желтый круг сыра, мороженые устрицы, зеленый горошек, бобы, клубнику и крохотную елку. Когда жаркое было готово, он, растолкав Форбэша, позвал его к столу.

- Жратва готова, Дик. Жратва на столе.

- Только избавь меня от своих американизмов.

- Тогда наваливайся на еду.

- Извини меня. Черт подери, да ты и прибраться успел. Извини, Стар.

- Ладно, хлебай свой суп и заткнись.

- А откуда у тебя елочка?

- Из Крайстчерча прислали целую ель. Вот я и отхватил кусочек для нас.

- Подарков нет. Это хорошо. Похоже на мое варево, только вкус другой. Чем ты занимался все это время?

- Работал с собаками да бродил по шельфу, в основном занимался триангуляционными съемками. Так себе работенка. Я делал съемочные станции и устанавливал динамометры. Видишь ли, в следующем сезоне мы снова сможем их проверить и тогда выясним величину сдвига шельфа.

- Почта! Где же моя почта?

- Да вот она. У тебя перед носом.

- Ну конечно же! Послушай. Почему бы нам на пару дней не прокатиться на ту сторону Пролива? А? Давай смотаемся отсюда на время.

- О'кей.

- Тогда поедем в сочельник. Черт подери! Что это, интересно, спрятала туда мать? Она никогда не умела делать пакеты. Пляжное полотенце! Ну и ну! Она, видно, думает, что я собираюсь тут купаться. Ты знаешь, профсоюз новозеландских рабочих почти три года преследует меня за неуплату членских взносов, И все никак не отстанут. А кому-то взбрело в голову, что я вскоре отправляюсь в свадебное путешествие. Наприсылали разных проспектов с видами уютных коттеджей и уединенных пляжей. Как тут не заскрипеть зубами! Дело ясное. Стоит лишь приехать сюда, как о тебе все вспоминают, не так ли. Теперь насчет Барбары. Ты ведь ничего не знаешь о Барбаре?

- Нет. Что-то новое?

- Да. Новое. Я сам о ней ничего не знаю. Пожалуй, я ее даже не понимаю как следует. Она библиотекарь из университета.

- Не одна из «тех» девиц?

- Ничуть на них не похожа. И очень красива. Не знаю, как тебе это объяснить. Таких, как она, я еще не встречал. Благодаря ей я все время ощущаю самого себя. Когда я был с ней, все мне казалось важным, необыкновенным. Я познакомился с нею вечером накануне отъезда. В самолете я не мог говорить об этом. Слишком был поглощен ею.

- Ты не успел привязаться к ней. Ведь вы были знакомы всего несколько часов.

- Да. Но за эти часы произошло так много. Я все время вспоминаю ее. Думаю. Я не смею вскрыть это письмо. Видишь, как оно вышло. Она всякий раз кладет меня на обе лопатки. Она, видно, знает гораздо больше, чем я. И потом, у нее чудесная кожа. Мягкая, нежная, как у младенца.

- Ты держись, а не то пропадешь.

- Понимаешь, это какая-то пытка. То есть все время помнишь те чувства, которые ощущал в ее присутствии.

- Знакомая история.

- Она ни во что не верит. Ни в бога, ни во что другое. Но, похоже, она что-то знает, она как-то спокойна внутренне. Словно ей известна какая-то тайна. Возможно, это лишь иллюзия. Мне, видно, надо поверить в то, что она чему-то верит или что-то знает, а то мне все время кажется, что я ничего не знаю. Сколько часов я просиживал тут, ломая голову то над тем, то над другим! До чего хорошо, что теперь я не одинок.

- Ничего, все у тебя будет в порядке.

- Я это знаю, знаю. Все будет в порядке, но я по-прежнему ломаю голову. Ты прости, что я все об одном и том же. Это вовсе не чувство вины. Я имею в виду, по отношению к ней. Просто я рад тому, что у нас было так, как было. Это было чудесно. Но благодаря ей я столкнулся с чем-то таким, чего я не понимал. Я чувствовал это в ней. Назвать это жизненной силой или чем-то иным было бы глупо. Несколько банально... Но то, что я в ней ощущал, было именно ею. И присутствие этой силы я чувствовал и здесь. Все время. И у меня такое ощущение, что сила эта, это начало, словно бы страдает все время. Будто в Барбаре появилось нечто такое, что убивает то самое живое начало, которое возникло и расцветало в ней. Вот каково мне тут. Что-то все время подтачивает меня, мои силы. Подтачивает, подобно ветру и поземке, которые разрушают тут горные породы. И эти льды... От них еще хуже. Кажется, будто тебя привязали к столбу и жгут на медленном огне. Он не очень жарок, но он все тлеет и тлеет и постепенно подтачивает твои силы. Я с таким нетерпением жду, когда лед сойдет. Почему-то мне это кажется важным... Я жду, чтобы лед сошел, освободил нас от своих оков, дал нам расти, есть, жить. И в то же время я этого боюсь, потому что тогда я снова стану ко всему восприимчивым. Будто с меня снята кожа. Но я не должен быть таким, Стар. Я никогда таким не был. Многие годы меня учили тому, как надо анализировать явления, как на них смотреть. И я подавлял в себе разные там сантименты. Но вот они, тут как тут... Прости... Я не смею открыть тебе это.

- Плеснуть тебе в кофе рому?

- Да, это было бы кстати.

- Что ж, считай, что тебе повезло. У меня осталось почти полбутылки.

- Молодец, Стар. Ты, как всегда, такой же флегматичный. Но я знаю, что тебя посещают дурные сны. Я помню, ты мне однажды рассказывал. Ха-ха! Все мы из одного теста сделаны.

- Я не люблю много думать об этом, Дик.

Старшот забинтовал ему руку. Через день-два заживет, сказал он. Раны были не очень глубоки. Останутся только шрамы да, на худой конец, ноготь отвалится. Волдырь на колене присох и не представлял больше опасности. Они отпразднуют Рождество, а потом на пару дней уедут куда-нибудь. Надолго отлучаться нельзя: лед может тронуться со дня на день. Скоро придут суда. У ледоколов работы будет по горло - работы очень длительной, кропотливой. Три мили в сутки или около того. Еще сколько им добираться до острова Бофорт, но, возможно, из пролива они уже видны.

Форбэш лег на койку, прежде чем заслышал храп Старшота, повалившегося на одну из коек, принадлежавших прежним обитателям хижины. Он держал в руке письмо от Барбары, показавшееся ему очень толстым. Прочитав его, он обнаружил, что это очень обычное, нормальное, утешительное письмо. В нем много рассказывалось о родных, погоде, всякой всячине. Барбара писала о своей семье, доме в провинциальном городке в Кентербери, о купанье в прохладных зеленых реках, об иве и соколе, о пшенице, растущей на обнесенном каменной оградой участке и желтеющей на солнце, о рождественских лавках в Крайстчерче, о прочитанных ею книгах, о пьесе, концерте, загаре, новом купальнике. Ни слова о любви. Ни слова о нем. Обыкновенное описание своей жизни. Читая его, он ощутил лишь какое-то теплое приятное чувство.

Она оказалась очень заурядной личностью. Он с облегчением понял, что она не предъявляет к нему никаких претензий. Кроме письма, она прислала небольшую посылку. В ней находились белые льняные платки с его инициалами и элегантным пингвином, вышитым в углу. «Это я сделала»,- написала она. И больше ничего. Он почувствовал в сердце такую пустоту, а в конечностях - такую слабость. «Зачем она прислала мне стихотворение? «Не будь таким. Это слишком трагично». Она самая рядовая, обыкновенная женщина. Как быть? О тепло, о покой. Но к чему мне тревожиться? Ведь, наверно, я вновь увижу ее, когда вернусь. Но когда? Когда?»

В Рождество на обед у них был суп из устриц, жареная утка и цыпленок с особой начинкой, изобретенной Старшотом (хлеб, яичный порошок, приправа и рубленые почки), клубника, трюфеля, рождественский пудинг и пирог, кекс, ром, ликер, виски и сигареты. Старшот до того перестарался, что его стошнило. Однако он с удовольствием подложил себе клубники и трюфеля. Сигара снова чуть не испортила все дело, но он вскочил и побежал к собакам, неся им рождественский подарок - лыжную палку. Он поочередно ставил ее перед каждым псом, чтобы тот мог задрать на нее ногу,- роскошь в краю, где нет ни деревьев, ни фонарных столбов.

Вечером он помогал Форбэшу считать яйца: держал регистрационную книгу и карандаш, а Форбэш носком отодвигал птиц. Старшот отмечал количество: четыре палочки перечеркивал пятой, но в конце концов самым неподобающим математику и геодезисту образом (а все потому, что щурил свои близорукие глаза и то и дело хихикал) сбился со счета в центре самой крупной колонии. Поэтому пришлось вернуться и начать все заново, что донельзя взбесило Форбэша. В двадцати семи гнездах они обнаружили тридцать пять пингвинят. У них у всех были синеватые хрупкие лапы, большие головы и вздувшиеся животы. На глазах у людей поморники стащили три яйца и, разбив скорлупу, вытащили наполовину сформировавшихся птенцов. Форбэш со Старшотом принялись швырять в хищников камни, смеясь, когда камень пролетал мимо, а это происходило всякий раз. У Форбэша сразу поднялось настроение. Ведь теперь он был не одинок. Приближались суда. Лед ломался. На припае вдоль берега Доступности появилось семнадцать тюленей. Яркое солнце стояло высоко в небе. Все шесть пар поморников благополучно высиживали свои яйца; самцы галантно и регулярно кормили своих супруг. Черт возьми. Жизнь хороша и солнце высоко. И рука почти зажила, и погода почти теплая.

В сочельник, проснувшись спозаранку, они упаковали кое-какие вещи и поспешили к собакам. Санки неслись, описывая треугольники. Сперва они направились к югу, потом плавно повернули в северо-западном направлении. Вскоре отчетливо стали видны горы, хотя они добрались лишь до середины Пролива (до другого его берега пришлось бы из-за тяжелых торосистых льдов добираться несколько дней). Затем они свернули на северо-восток и увидели ледовый караван. Одно, два, три, четыре, пять судов - целый флот - двигались вперед за тремя ледоколами во главе с могучим американским ледоколом «Глэйшиер». Он был крупнейшим в мире ледоколом до тех пор, пока русские не построили еще более мощное судно - атомоход «Ленин». За «Глэй-шиером» шли два ледокола класса «Уинд» (они были в два раза меньше его), за ними - новозеландское нефтеналивное судно, сопровождаемое американским военно-морским транспортом. Суда представляли собой лишь пятна на горизонте и только благодаря необычной прозрачности воздуха виднелись столь отчетливо, что клубы дыма, вырывавшиеся из трубы каждого из судов, доходили на дым самого Эребуса.

Они разбили на льду лагерь и прожили в нем два дня. Набегавшись на лыжах и пешком, Форбэш вовсе обезножел и спал крепчайшим сном. Рука у него почти зажила. Всякий раз перед отходом ко сну собаки исполняли свое «хауло», хором издавая ряд дрожащих воплей, похожих на волчий вой, то высокими, то низкими голосами. «Запевалой» всегда была красивая бурая сучка Кари (это имя, означавшее «христианин», дали ей гренландские эскимосы). Она задирала голову, и из глотки ее вырывался высокий мелодичный вопль. Остальные собаки подхватывали этот вопль, и окрестность наполнялась печальной, за душу хватающей песней. Потом они мигом замолкали, наступала полнейшая тишина, и тут Форбэш засыпал. Он по-прежнему чувствовал себя одиноким.

- Тебе когда-нибудь бывает одиноко, Стар? - спросил он, когда они в последний раз, не дойдя каких-то пяти миль до хижи­ны, сделали привал, чтобы отхлебнуть из термоса кофе и закусить шоколадом и сытным фруктовым кексом.

- Не могу сказать. Очень плохо мне не бывает. Ведь со мной всегда собаки. Они или ссорятся, или работают, или делают что-нибудь еще. Видишь, какое дело. Подойдешь к ним, задашь им взбучку, если они устроят меж собой потасовку. Они успокоятся, помирятся с тобой, и тебе опять становится легче на душе.

- Но тебе снятся сны, Стар. Ты сам мне рассказывал. Или ты из породы толстокожих?

- Да, я толстокожий, Дик. Но что в том плохого? Я должен жить, не так ли? Ну хорошо, мне снятся всякие сны. Что из этого? Тебе-то что до этого, приятель? И вообще, заткнулся бы ты... Прости, Дик.

- Пустяки. Я сам виноват. Ну, тронули. Мне нужно приниматься за работу.

- Пошли, собачки, фьить, фьить...

Полозья барабанят по льду, сани подскакивают, перепрыгивают через трещины. И все время слышен царапающий звук - это удары собачьих лап по насту. И всякий раз, как они натыкаются на сугроб, в рот им набивается снег. Острые кристаллы режут, кровянят собачьи губы. И если посмотреть вниз, на ослепительно-белые холмики, а не в сторону горизонта, то увидишь на снегу алые полоски крови. Черная громада Мыса все ближе, все желаннее. И вы ощущаете свой бег, слышите удары бича среди огромных гор и долин, катящихся под ноги. Вы мчитесь по ним и среди них в ровном ритме упряжки. Снежные дюны все несутся и несутся навстречу, и вы чувствуете себя так, словно попали в ловушку и теперь бесцельно блуждаете среди гигантских, рушащихся на вас снежных громад.

Переночевав в хижине, Старшот упаковал свои вещи.

- Не забудь отправить мои письма, Стар.

- Ладно. Не беспокойся, Дик.

- О'кей. Я рад, что ты меня навестил.

- И я рад был побывать здесь. Останься я в Рождество на базе, перепился бы, только и всего. Там бы такой кавардак устроили. И прибираться бы не стали. Не перевариваю.

- Послушай. Ты многое сделал для меня. Я снова стал человеком. Только, пожалуй, такая поездка для тебя трудновата.

- А ты живи попроще, приятель. Ты сам знаешь, все обойдется. Не принимай этих птиц близко к сердцу. Пока.

- Пока.

Он даже не стал восстанавливать полифоническую машину «Пингвин-мажор».

предыдущая главасодержаниеследующая глава



Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100
© Алексей Злыгостев, дизайн, подборка материалов, оцифровка, разработка ПО 2001–2018
При копировании материалов проекта обязательно ставить активную ссылку:
http://antarctic.su/ "Antarctic.su: Арктика и Антарктика"