На перекрестке всех меридианов...

...Думал я, что плакать на льдине мне больше не придется, но ошибся. Заставило... солнце. Я не уберегся, получил раздражение левого глаза: резь была - до слез.

- Не унывай, Дмитрич, - утешали меня друзья, - ты же сделал открытие: вон как велика, оказывается, солнечная активность на полюсе! И на юг не надо ехать: солнце есть, воды в избытке.

Воды действительно было в избытке. Какое блаженство: мы умывались, мыли руки, мыли посуду. Но если бы на льдине вдруг оказался санитарный врач, пожалуй, его бы хватил кондратий.

Наше счастье, что мух на льдине не было. Отбросы мы уносили подальше от гидрологических владений Петровича. Хоть и старались мы изо всех сил быть чистыми, условий для этого явно не хватало. На льдине я в полной мере оценил полярную шутку: "Сходишь в баню - и потом полгода так хорошо себя чувствуешь!" Льдина заставила ценить самые обыкновенные блага...

Еще в Москве мы договорились, что на льдине у нас все будет идти, как на суше. И вот пришла телеграмма из политуправления Главсевморпути о том, что на льдине создается партийно-комсомольская группа, парторгом утверждаюсь я. Состав ее был таким:

членов ВКП(б) - И. Д. Папанин - 25 процентов,

кандидатов в члены ВКП(б) - Э. Т. Кренкель - 25 процентов,

членов ВЛКСМ - Е. К. Федоров - 25 процентов.

Петр Петрович был беспартийным.

Мы работали, обсуждали проблемы международной жизни, говорили о делах на Родине. И бесконечно воевали. Не только с водой, но и с ржавчиной, иначе многие приборы скоро бы вышли из строя. Я ремонтировал пружину хронометра, чинил дрель.

Врагом был и ветер - он словно испытывал прочность палаток, рвал их играючи. Не догадались мы продуть их в аэродинамической трубе, поверили поставщикам на слово. Я заклеивал дыры на палатках. Клеем служил эмалит. Не помню, прочно ли он держал заплаты, но к моей коже он приставал намертво: не брали его ни горячая вода, ни бензин. Однажды я ножом соскребывал эмалит с пальцев. За этим занятием застал меня Эрнст, спросил озабоченно:

- Вместе с кожей?

Показал ему кулак и пожалел об этом: эмалит склеил пальцы.

Вскоре разболелось у меня ухо.

- Дмитрия, ты меня правильно пойми, - сказал Петрович, - как товарищ, я тебе сочувствую. Радость же у меня профессиональная. Надо попрактиковаться, а то забуду все, чему меня учили медики!

Ускоренный курс медицины он прошел в одной из клиник. И вот взялся за мое лечение. У меня в ухе пулеметная стрельба, а Женя с Эрнстом подшучивают над Петровичем:

- Петя, это не о тебе ли сказано: "Несмотря на все усилия врача, больной выжил"?

- Ты уж не оставляй нас без начальника, - упрашивал Женя.

Хладнокровный Ширшов остался верен себе:

- Вы недооцениваете психологический фактор. Дмитрия станет здоровым, едва завидит мои приготовления, лишь бы не связываться со мной.

То ли фактор действительно оказался решающим, то ли помогло камфорное масло, но ухо прошло. Ширшов был, пожалуй, самым невооруженным доктором в мире: число инструментов и лекарств мы свели к минимуму, надеялись на свое здоровье. Надо сказать, оно нас не подвело.

А позже я, однако, сделал неприятное открытие: у меня, оказывается, есть сердце, которого я до этого ни разу в жизни не замечал. После того как я помогал Петровичу делать гидрологическую станцию (глубина - четыре тысячи метров), вдруг почувствовал в груди неприятные уколы. Тайком от товарищей выпил капли, расстроился: не хватало только, чтобы я стал обузой. Нужен был отдых, но не мог же я сделать себе послабление...

Вспоминаю, как ждали мы полета Громова, как надеялись, что он пролетит над нами. Ведь тысячи верст - только лед и лед. Приятно было бы получить весточку.

- Сомнительно. - Эрнст, как всегда, был настроен реалистически. - У льдины такая скорость - ему нет смысла делать крюк.

- А если сбегать по льду в сторону полюса? Эрнст шутку не принял:

- Великие авантюры всегда кончались плачевно.

Если уж Теодорыч загрустил, знать, сильно и у него было желание получить письмецо. Договорились, что Кренкель станет следить за эфиром, а остальные будут вести визуальное наблюдение. Знал бы Громов, как мы его ждали!

Эрнст передал метеосводку на остров Рудольфа, не расставался с наушниками. Самолет он "перехватил", когда тот летел над Колгуевом, принял с борта радиограмму: "Привет завоевателям Арктики - Папанину, Кренкелю, Ширшову, Федорову. Экипаж самолета АНТ-25 Громов, Данилин, Юмашев".

Женя, Петрович и я захватили бинокли, пошли к торосам. Петрович забрался на самый высокий, Женя стоял около теодолита. Он же спортивный комиссар, ему положено зарегистрировать пролет.

Тишина была такая, какая может быть только на полюсе в безветренную погоду. До боли в глазах мы всматривались в небо - самолета не было. Сколько мы стояли? Логика, несложный арифметический подсчет подсказывали: Громов уже далеко. Но мы ждали.

Эрнст от огорчения пошел "разговаривать с земным шаром" - ловить радиолюбителей, а также вести от Громова.

Мы имели полное право радировать на Большую землю: "Наши маленькие палатки среди торосов и трещин почти незаметны, поэтому для лучшего нахождения нас мы намалевали для Громова красный круг диаметром в сто пятьдесят метров. К сожалению, низкая облачность и туман не позволили экипажу самолета сбросить нам письма и газеты. Пролетев над полюсом, экипаж самолета послал нам приветствие... С огромной радостью узнали мы о новом рекорде Громова. Рады, что наши сведения о погоде помогли перелетам славных советских летчиков. На перекрестке всех меридианов светофор открыт. Добро пожаловать! Папанин, Кренкель".

Вот уж не думали, что фраза насчет светофора вызовет такой восторг у художников: появились сотни рисунков, карикатур, плакатов, на которых были изображены светофор на полюсе и я - в роли регулировщика!

Если бы графически изобразить нашу жизнь на полюсе, получилась бы, вероятней всего, синусоида. Надежды, связанные с полетами Громова и Чкалова, разочарования, взлеты и спады настроения. Мы, например, опасались цинги. Кстати, "специалист" по цинге у нас был - и довольно крупный - Эрнст. В 1936 году во время зимовки на Северной Земле эта болезнь едва не свела его в могилу. Цинга у него была особенная. Наверное, из-за того, что Кренкель коллекционировал разные редкости, на его долю и вид цинги выпал редчайший, грозивший внутренним кровоизлиянием. Если бы ледокол "Сибиряков" опоздал на считанные дни, все могло случиться. Потому Эрнст с особым рвением занимался физическим трудом. Мало того, что мы каждый день принимали антицинготные таблетки, я заставлял друзей съедать ежедневно хоть по дольке чеснока и по луковице. Палатка наша насквозь пропиталась чесночным духом.

В середине июля из Москвы поступило новое задание: для международного конгресса геологов требуются сведения о морском дне в районе полюса. Петрович делал промер за промером. 17 июля установили: под нами толща воды 4395 метров - больше, чем в начале дрейфа. Открытие стоило четырех часов работы на сыром, пронизывающем ветру. Петрович обнаружил, что в придонных слоях воды температура более высокая, чем в срединных. Сколько же раз пришлось опускать батометры, чтобы появилось на свет обобщение!

В плотный распорядок дня вклинивались и праздники. 21 июля устроили себе выходной - два месяца жизни на льдине. Выходной был у нас понятием относительным: пищу готовить - надо, снимать показания с приборов - надо, передать метеоданные - надо, смотреть за льдиной - надо. Просто в честь выходного чуть позже вылезли из спальных мешков. Слушали пластинки, больше всего - Леонида Утесова, а вечером с Рудольфа нам читали газеты. Отступил я от железного правила - ничего не откладывать на завтра, - не стал в тот день ремонтировать анемограф, выведенный ветром из строя. Плохой из меня кладовщик: откупорил бидон с сахаром - а там конфеты "Мишка". Кондитеры решили устроить нам сюрприз: вместо сахара ровно сто пятьдесят "Мишек". Положил каждому долю на койки. Ширшов и Федоров - лакомки. Мы же с Кренкелем больше нажимали на табачок. Эрнст не курил, священнодействовал. Я был столь же страстным курильщиком.

Был - до тридцать восьмого года.

Забегая вперед, скажу, что заставило меня бросить курить.

Однажды в Главсевморпути я до того заработался, что упал в обморок прямо в кабинете. И - попал в больницу к профессору Юдину. Он внимательно меня осмотрел, прослушал, спросил, курю ли.

Пачки две в день.

Он попросил меня надеть белый халат и повел длинными коридорами и переходами. Наконец ввел меня в какую-то комнату, в ней два топчана, покрытые простынями.

- Смотрите! - профессор снял одну простыню.

Я человек не робкого десятка, многое видел, а тут отпрянул: лежит покойник, грудная клетка вскрыта, легкие красные-красные, с прожилками.

- Это легкие здорового человека. Подчеркиваю: здорового, некурящего, - сказал Юдин.

Поняв мой немой вопрос, профессор ответил:

- Попал под машину. А это, - он снял простыню с другого топчана, - легкие курящего человека.

У покойника легкие были просмоленные, словно вымазанные дегтем или сапожной ваксой.

- Ну как?

Я достал из кармана коробку "Казбека", смял ее, бросил в урну и сказал:

- От неожиданности инфаркт можно схватить.

- А вы из тех, на кого слова не действуют. Мне же нужно, чтобы вы бросили курить.

Так отучили меня от папирос - в один миг. Больше не курил.

...В июле озер на льдине столько, что впору давать им названия. Хорошо, что меня выручали высокие охотничьи сапоги. А ведь, когда собирались, надо мной подтрунивали: "Дмитрич, на льдине утки не водятся". Нет, запас никогда не бывает лишним. После долгих ненастных дней 24 июля небо прояснилось, и мы узнали, где находимся: 88 градусов 3 минуты северной широты, 6 градусов восточной долготы. Именно в этом месте были сделаны уникальные фотокадры. Мы спешили: пока полярный день, ясная солнечная погода, надо заснять картины нашего быта, труда. Я старался изо всех сил: даром, что ли, потратил столько времени на обучение. Получилось, на мой взгляд, удачно.

Потекли ледовые, точнее - водные будни. Чтобы вы получили о них полную характеристику, приведу запись из дневника от 26 июля.

"Встреченные большой радостью заморозки продолжались недолго.

Погода отвратительная: туман, моросит дождь, температура воздуха - четыре градуса тепла. Лед снова начал сильно таять. Наша жилая палатка в опасности. Канал, по которому бежит вода в прорубь, углубился до шестидесяти сантиметров. Ходить к палатке даже по доскам теперь опасно: можно свалиться в широкую полынью.

Женя ушел в свою лабораторию обрабатывать материалы.

Много возни доставляет нам гидрологическая лунка, куда бурным ручьем стекает вода с окрестных озер. Образовался стремительный водоворот, размывающий стенки проруби и угрожающий лебедке. Петр Петрович старательно ее укрепляет. Там, у лунки, такой сильный напор воды с двух сторон, что Ширшов боится потерять свою драгоценную лебедку. Он делает целое сооружение из досок, кусков фанеры и палок. Даже все свободные лыжи пошли в дело. Провозился до самого обеда. Зато теперь лебедка, кажется, в безопасности.

Я ходил смотреть, как бежит вода по нашей льдине. В одном месте образовался даже водопад: если туда упасть, то уже не выберешься. Надо будет сфотографировать нашу "Ниагару"...

На всем нашем ледяном поле вода; попасть к базам теперь можно только на клипер-боте. Я забрался в эту резиновую лодку и объехал "свое хозяйство". Установил, что на льдине остался лишь один маленький "сухой" островок, но и ему угрожает опасность затопления.

Словно миниатюрный ледокол, проталкивалась наша лодочка между маленькими льдинками, плававшими на поверхности озер. Временами я забывал, что это не глубокие полыньи, а озера и что под ними еще около метра льда. Отъехав на довольно большое расстояние, я решил вернуться обратно: в тумане можно легко заблудиться.

Петр Петрович добыл из океана пробу планктона, долго исследовал ее в лаборатории, а потом тоже отправился на байдарке в плавание по "морю", образовавшемуся на нашей льдине.

Если бы нас захотели снять сейчас отсюда самолетами, ничего бы не вышло: нет и стометровой площадки для посадки, а глубина надледной воды такая, что всюду можно свободно плавать даже на килевой лодке.

Перед сном Теодорыч поймал музыку, которая всю ночь звучала из репродуктора".

Пожалуй, именно в те дни мы по-настоящему осознали, на какой риск шли, отправляясь на льдине, которая "худела" на наших глазах.

Но тяжелые думы и опасения мы старались гнать от себя. Решили: лучше жить маленькими радостями. Ветряк заработал, бодрые телеграммы отправлены нашим домашним, которые не представляли и сотой доли грозившей нам опасности. И хорошо, что не представляли.

Петрович ходил злее злого: строитель из него никудышный, лебедка снова в опасности. Подавай ему еще досок, фанеру, веревки, палки - а из каких запасов?

И Женя, и Петрович научную технику знали досконально, а куда более простая бытовая ставила их в тупик.

В ледяном дворце Петровича шумел примус. Ширшов опускал вертушку на разные глубины, определял скорость течения воды на разных горизонтах. Вертушку он обливал кипятком, иначе пресная вода, скопившаяся в лунке, проникала во время спуска вертушки внутрь механизма и застывала, едва прибор попадал в морскую воду. Я помогал ему поднимать трос: Петя работал четырнадцать часов подряд.

Подняли мы очередную вертушку. Петя сделал запись в книжке и решил зачем-то отвернуть пробку примуса, который мы заправили керосином и бензином и сильно накачали. Неожиданно вспыхнуло сильное пламя, Петя закричал и закрыл лицо руками. Оказалось, пробка выстрелила ему в бровь, пробила кожу. Если бы сантиметром ниже... Пришлось провести профилактическую беседу, призвать братков к порядку.

Я опекал Ширшова и Федорова. Полярный волк Кренкель в опеке не нуждался. Мы не переставали дивиться его успехам. Мощность радиостанции всего 20 ватт - а Эрнст связался и с коротковолновиком из Южной Австралии и с матросом Тролезом с Гавайских островов. Любопытное это племя - радиолюбители: насколько же они любознательны и отзывчивы! Тролез сообщил, что много читал о нас, что у них в Гонолулу градусов под пятьдесят жары, что он был бы рад хоть чем-то помочь нам. Эрнст поблагодарил за добрые слова.

Да, в Гонолулу под пятьдесят. А у нас 29 июля чуточку похолодало - ноль градусов. Меньше таяния, меньше лишней работы. Тем более что в нашем коллективе появился один нетрудоспособный. Это я, начальник станции.

Я на лопате носил снег, обсыпал палатку. Лопата большая, снег мокрый, слежавшийся - тяжело. Меня в локте и кольнуло, а потом началась резкая боль. Ширшов поставил диагноз:

- Растяжение связок. Смажем йодом. Вплоть до выздоровления - никаких физических нагрузок, иначе возможно обострение.

Отлучение от работы я переживал тяжело: друзья падают от усталости, я же вроде как отлыниваю. А у нас опять впереди ответственнейшее дело: скоро в трансполярный перелет должен отправиться экипаж Сигизмунда Леваневского, большого друга Кренкеля. Леваневский был на редкость талантлив, фанатично предан и авиации и Арктике. И - удивительно невезуч. Только на льдине узнал я, что он, оказывается, пытался сманить Кренкеля. Как это было, Эрнст спустя тридцать пять лет рассказал в своей книге. Февральской ночью тридцать седьмого года Леваневский прямо из Кремля приехал к Эрнсту, стал уговаривать:

"- Экспедиция может разбиться при посадке на лед. В каком направлении ее потянет дрейф - неизвестно. Они там передерутся, зарежут друг друга, сойдут с ума. Врача у них нет.

На Северном полюсе. И. Д. Папанин и полярный летчик Илья Павлович Мазурук

Простой аппендицит - кончен роман. Затем их могут просто не найти в Ледовитом океане. Одним словом, полтора года сплошных волнений. А тут сутки, максимум двое...

- Сигизмунд, ты умный человек. Представь себе, что в высокое учреждение приходит Кренкель, чтобы сказать, - не хочу лететь с Папаниным на полюс, хочу с Леваневским в Америку. Что бы ты ответил?

- Я бы погнал тебя поганой метлой, и ты бы не попал ни туда и ни сюда!

- Золотые слова! Говорить на эту тему больше не стоит".

Рассказ этот меня озадачил. Леваневский - я это знал - парень горячий, пылкий, гордый. Но ведь какие слова сказал! "Передерутся, сойдут с ума". Опасение это высказывали многие, подкрепляя его - увы! - нередкими в истории освоения Арктики примерами. А у нас? Мы сроднились, не было ни одного конфликта, шероховатостей, трений.

Но пока мы день и ночь жили при ясном свете солнца, надо было готовиться к тяжкому испытанию - полярной ночи. Готовиться загодя, потому что не так уж сложно без света провести сутки, двое, неделю, но не месяц за месяцем...

Люди на льдине собрались бывалые, полярной ночью нас было не удивить, если бы не "мелочь": зимовали мы раньше в деревянных домах с хорошими печами, под ногами была земля. И народу было побольше, и нагрузки на каждого поменьше. А тут, несмотря на тьму, океанские глубины надо исследовать, не мерзнуть в палатке, не думать о бездне под ногами. Труднее станет вести и научные изыскания, и хозяйство. Потребуется больше горючего для освещения, стекла будут лопаться. Это "ночное хозяйство" я загодя привел в порядок. Но души-то людские тоже надо к ночи готовить. Обменялись мнениями, кто как переносит полярную ночь. Я откровенно признался:

- Не знаю, кого как, а меня в начале полярной ночи все ко сну тянет: спать лег - темно, проснулся - темно, работаешь - темно. Приходится заставлять себя считаться с часами.

- Это дело поправимое, - заметил Кренкель, - меня другое беспокоит: мы на льдине, надо все время за ней следить, а без света это куда сложнее.

- Нам бы зрение, как у кошки, - невесело пошутил Женя. - А то мы только услышим, как ломается лед. Не сразу в темноте отыщешь базы, которые придется спасать.

- Ладно, братки, не так страшен черт, как его малюют. Тем более фонари есть. Только прошу: не рискуйте понапрасну. Осторожность, предусмотрительность превыше всего. Это ведь тоже входит в программу научного эксперимента - четверо на льдине полярной ночью. Выдюжим?

- Дмитрич, конечно же выдюжим!- поддержал меня Женя.

Удивительно, но факт: мою руку вылечило солнце. Пошел я на базу № 2 - глазам своим не поверил: такое ощущение, что побывал здесь злостный хулиган. Запасной мотор лежал под перкалем - свалился в лужу. Бидоны с продовольствием валялись где попало. И - вода, вода... Я облюбовал новую площадку, перенес больше тонны.

Мистеру Тролезу удалось 31 июля снова побеседовать с Кренкелем. Он в панике: газеты пишут, что вся наша льдина растаяла, нам очень худо. Журналисты оповестили, что мы издалека возим снег, чтобы обсыпать палатки. Эрнст успокоил жителя Гонолулу. Раз уж о нас знают каждую подробность даже на Гавайских островах, как же велик в мире интерес к нашей работе!

1 августа ночью, при свете незаходящего солнца Эрнст, дежуривший по лагерю, увлекся работой и не обратил внимания на то, что Веселый неистовствовал - лаял непрерывно. Пес прямо надрывался, Кренкель - ноль внимания. Что-то все же его заставило осмотреться, и тогда он закричал:

- Вставайте, пришли три медведя...

Мы трое спали. Вскочили, оделись быстрее, чем солдаты в казарме, а Эрнст с винтовкой - на улицу. От первого же выстрела медведи - от нас! Он ведь, медведь, только с виду неповоротлив: на самом же деле может бежать со скоростью до девяноста километров в час. Была то медведица с медвежатами. Веселый, спущенный с привязи, догнал их, делал круги, лаял. Мы бежали следом, но куда там! Медведи скрылись из глаз.

В палатку мы вернулись раздосадованные. Столько мяса ушло - свежего, антицинготного, думал я про себя.

В этой палатке жили на полюсе

Спасибо, Эрнст отшутился:

- Эх вы, ученые! Для чего живете - для охоты или для науки? Петя, тебе что важнее: шашлык из медвежатины или то, что она в такую даль с детьми забрела?! Мы открытие сделали, а некоторые интересы живота ставят выше интересов науки. Да здравствует наука и долой охоту!

Но, каюсь, в тот момент я меньше всего думал об открытии. Мне были необходимы два-три центнера свежего мяса. Медведица и медвежата помогли нам окончательно опровергнуть вывод Нансена о том, что высокие широты - мертвая зона. Видели мы пуночек, глупышей. Допустим, они могли залететь издалека. А у медведицы медвежата маленькие. Значит, на свет они появились на дрейфующем льду. Основная пища медведей - морской зверь, значит, и он появляется на дрейфующем льду. Судя по скорости, с которой она от нас убегала, и габаритам, медведица явно не голодала. Следовательно, есть и нерпы...

- Наличие живых существ в центре полярного бассейна установлено, - поставил точку наш гидробиолог Петр Петрович Ширшов.

Трудным был день 1 августа. Льдину несло то на север, то на северо-восток. Двадцать один километр в сутки! Если льдина не затормозит, не сбавит прыть, наши планы прожить на льдине минимум год полетят вверх тормашками...

Из Москвы пришло приветствие от Международного конгресса геологов. Приветствие с дальним прицелом: нас не столько хвалят, сколько говорят, чего же от нас ждут.

Радиосвязь наша была ступенчатой: с Диксона - на Рудольфа, оттуда - к нам. Полярные радиобури нарушили связь между Рудольфом и Диксоном. Мы знали, что для нас скопилось много телеграмм на Диксоне, и не могли получить их.

Зато была радость: по длинным волнам к нам ворвалась радиостанция имени Коминтерна. Пионеры прочитали стихотворение, попросили оставить им хоть одно белое пятно на карте. Каждый из нас в тот момент спутешествовал в свое детство.

3 августа я увидел лахтака - морского зайца. Ничего себе зайчик, туша пудов на двадцать. И снова, вместо того чтобы переживать радость нового открытия, подтверждающего жизнь в океане, я занялся охотой: мы с Петровичем спустили байдарку, пытались подстрелить нежданного гостя. Меня интересовало его мясо, жир. Петровича же, главным образом, содержимое желудка. Но лахтак нырнул, и больше мы его не видели. Зато заметили перевернувшуюся льдину, на ней было множество водорослей. Новое пополнение коллекций.

Пока солнце светило круглые сутки, в минуты отдыха мы читали. Пусть у меня ученая степень доктора географических наук - присуждалась-то она без защиты. От себя не убежишь: систематического образования я не получил. Приходилось наверстывать упущенное всю жизнь.

После льдины, когда услышал ненароком: "Доктор - жестянки паял, мясо жарил", меня словно по щеке ударили.

Знал бы тот желчный человек, какую неоценимую услугу мне оказал! Знал бы, как нелегко самому постигать то, что ему преподаватели втолковывали! А ведь пришлось постигать, просто иного выхода не было.

Не мне судить, надо ли было нам, зимовщикам "СП-1", присуждать тогда ученые степени. Во всяком случае, где бы я впоследствии ни выступал - и в Академии наук, и оппонентом на защитах докторских и кандидатских диссертаций, - профаном себя не чувствовал. Помогли книги. Я не пропускал ни одной публикации - газетной или журнальной по своему, арктическому профилю, непременно участвовал в работе симпозиумов, конференций, выступал с докладами. Готовился я к докладам, наверное, раз в десять дольше, чем кто-либо другой. Спрос-то с меня особый: льдина принесла шумную славу. А слава - тяжелая ноша. Она и раздавить может. Меня радовал Юрий Гагарин: слава его не испортила, остался таким же простым, обаятельным, скромным, интересным собеседником, каким был до полета в космос. Слава заставила его быть гораздо требовательнее к себе, стремиться к новым высотам. А Андриян Николаев? Это же воплощение скромности...

Я тоже познал известность, знаю, как она приятна и как тяжела. Иногда у меня было ощущение, что я живу на витрине большого магазина, потому что нигде не мог избежать любопытных или оценивающих взглядов.

Обращаюсь снова к своему дневнику, запись помечена 12 августа:

"Арктика продолжает напоминать о себе, как бы опасаясь, что мы забудемся, предадимся благодушию, покою и развлечениям.

Чертовой силы ветер, мокрый снег. Батометры по-прежнему в плену. Петрович рвет и мечет: надо делать новые замеры, а тут еще со старыми не все в порядке. Льдина осатанела: шестнадцать миль за сутки - и все на юг. Ширшов предсказывает:

- Будем мчаться еще быстрее.

Эрнст опять привязан к рации: Леваневский вылетает через полюс на Аляску, просит у нас летной погоды. Дали ему "добро". Лег спать около пяти утра выжатый как мочалка - крутил лебедку. Уснуть не мог: думал о Леваневском".

И теперь, спустя десятилетия, не могу забыть тех трагических дней. К гибели нельзя привыкнуть. Полеты Чкалова и Громова, прошедшие, что называется, без сучка, без задоринки, убаюкали многих.

Мы ловили сообщения:

- Сильные встречные ветры до ста километров в час.

- Стекла кабины самолета покрыты изморозью.

- Летим над Северным полюсом. Достался он нам трудно. Еще бы: облачность и лобовой ветер!

- Отказал правый крайний мотор, идем на трех, очень тяжело, сплошные облака.

Только получив последнее сообщение, мы осознали серьезность ситуации: до материка еще ой сколько! И уж если самолюбивый, всегда находивший выход из любого положения Леваневский признал, что им очень тяжело, представляю, как же там было. Больше сообщений не поступало.

Эрнст просил кофе:

- Погуще!

Он сидел у рации, и на него страшно было смотреть, так он позеленел. Приказ из Москвы: Кренкелю следить за самолетом на аварийной волне, кто знает, может, приледнились. Настроили аварийную радиостанцию. Кренкель не отходил от нее больше двух суток. Безрезультатно. Московское радио сообщило: Леваневский молчит.

Я вытащил Эрнста из радиорубки, предварительно попросив радистов острова Рудольфа подменить его хотя бы часа на два. Сердце брало в тиски: неужели погибли?!

Потом я сказал:

- Ну, Петрович, пойдем крутить "разлуку", - так, не знаю почему, прозвали мы ручную гидрологическую лебедку.

14 августа нам сообщили, что на розыски Леваневского вылетели Водопьянов, Алексеев, Молоков. Из Москвы запросили, в каком состоянии наш аэродром. Исходили на лыжах всю льдину. Доложили: поверхность старой площадки испорчена. Но в пятидневный срок можем приготовить посадочные площадки размером пятьсот на семьсот метров. Покров крепкий, рекомендуем посадку на колесах. Просим привезти десять ампул нормальной воды для анализа, химически чистого гипосульфита пятьсот граммов, керосиновые фитильные печки, три лампы в тридцать линий, фрукты, овощи и "Океанографию" Шокальского. Книга была очень нужна Петровичу.

Боялся я за Кренкеля, как бы он не сдал. Он не снимал наушников и слушал, слушал, не подаст ли голос самолет Леваневского. Пришло сообщение правительственной комиссии. Она планирует: превратить нашу льдину в авиационную базу. Я снова обошел льдину, она день ото дня хуже. Надо трезво смотреть на вещи: наших четырех пар рук недостаточно, чтобы соорудить не просто посадочные площадки, а хотя бы мало-мальски пригодный аэродром.

Петрович решил проверить двумя вертушками скорость течения воды и скорость дрейфа. Одну опускал на глубину в четыреста метров несколько раз - показалось ему, что она неисправна. Только 16 августа докопался он до причины неисправности.

- Понимаешь, Дмитрич, - с жаром стал он рассказывать мне, - когда лед дрейфует слишком быстро, на глубине пятидесяти - семидесяти метров возникает обратное течение. Ты только представь: если бы наша льдина опустилась на такую глубину, ее бы понесло прямехонько к полюсу.

Киваю головой, говорю:

- Да, да, прямехонько к полюсу. Петрович рассердился:

- Дмитрич, у тебя слоновья кожа? Это же открытие.

- Не серчай, Петрович, я все понял. Только все думаю о Сигизмунде.

- Думаешь, мы о нем забыли?!

Я взял лопату, пешню, топор, фотоаппарат и на лыжах пошел строить аэродром. Один. Я не мог оторвать от дел ни Женю, ни Петровича, ни, тем более, Эрнста от наушников: вдруг услышит Леваневского.

Всюду бугры, торосы. И вот я скалывал пешней лед, укладывал его на нарты, отвозил. Я снял и меховой жилет, и гимнастерку - жарко. Хватило меня часа на четыре.

Спринтерская скорость льдины начинает всерьез беспокоить: она столкнулась с соседкой, подняла ту на дыбы, высота торосов с трехэтажный дом. Пострадала