Новости
Подписка
Библиотека
Новые книги
Карта сайта
Ссылки
О проекте

Пользовательского поиска






предыдущая главасодержаниеследующая глава

Последняя зимовка

В 370 километрах от полюса

Плавно и величаво движется могучий ледяной поток, питающий воды Атлантики полярным паком. Его движение, определяемое господствующими ветрами и, следовательно, распределением давления атмосферы, безостановочно, его резервы неистощимы. Природный цикл автоматического регулирования климата совершается с железной планомерностью и последовательностью.

Усиление северных ветров вдоль восточных побережий Гренландии увеличивает вынос льдов из Арктического бассейна в Гренландское море. Одновременно под действием юго-западных ветров, сила которых при этом возрастает, увеличивайся компенсационный приток в Гренландское море и в Арктический бассейн теплых атлантических вод. Но приток теплых вод в Гренландское море ускоряет разрушение и таяние льдов. В результате количество льдов у Исландии и в Гренландском море уменьшается, а это влечет за собой уменьшение разницы температур в атмосфере и гидросфере и, как следствие, ослабление северных ветров вдоль восточного побережья Гренландии.

Этот разумнейший механизм природы действует на протяжении многих тысячелетий. Конечно, наступит время, когда человек, накопив достаточно знаний, научится регулировать по-своему обмен теплых и холодных вод и сумеет переделать климат северного полушария. Но пока что мы мало знаем об этом сложнейшем процессе.

Откуда берет свой исток великая ледяная река? Как далеко распространяются ее границы? Насколько велика разница в скоростях обычного дрейфующего льда и того мощного полярного пака, который как бы панцирем покрывает макушку земного шара?

Частично на эти вопросы ответил дрейф «Фрама», частично - дрейф станции «Северный полюс». Многое добавил дрейф «Седова». И все-таки даже к концу второго года скитаний во льдах никто из нас не отважился бы сказать точно и определенно, как скоро закончится наш дрейф, как далеко к северу продвинется корабль и куда его вынесут льды - к Шпицбергену или к Гренландии. Мы могли лишь следовать девизу великого русского ученого Ивана Павлова: «Наблюдательность, наблюдательность и еще раз наблюдательность». И по мере своих сил мы старались вести возможно более точные наблюдения над дрейфом.

Наибольший интерес для науки представляют данные о движении льдов в высоких широтах - за 83-й параллелью, где менее заметно влияние приливо-отливных течений и местных ветров, особенно характерных для морей Лаптевых и Ново-Сибирского. В высоких широтах мы имели дело, если так можно выразиться, с дрейфом в чистом виде, без случайных влияний. И в первый же год нашей работы нам удалось документально доказать, что скорость и направление дрейфа льда почти целиком зависят от скорости и направления ветров. Как правило, автоматически сказывается влияние вращения Земли, благодаря которому направление дрейфа льда в северном полушарии отклоняется примерно на 30-40 градусов вправо от направления ветра.

Но уже к весне 1939 года мы ощутили возникновение каких-то новых факторов дрейфа. Когда «Седов» поднялся до 86-й параллели и достиг 120-го меридиана восточной долготы, характер его движения начал меняться. Плохо слушаясь западных и юго-восточных ветров, он крайне неохотно двигался на север и северо-восток. Но в то же время даже при слабых ветрах восточной половины дрейф на запад заметно ускорялся. Характерно, что и на северо-запад корабль продвигался без особых затруднений.

При этом было обнаружено еще одно крайне важное обстоятельство: льды как будто перестали подчиняться влиянию вращения Земли и, начиная с 120-го меридиана, стали двигаться прямо по ветру, не отклоняясь вправо.

У нас не было оснований приписывать такие разительные перемены влиянию течения, - самые тщательные наблюдения доказали, что течение в этом районе практически отсутствовало. Оставалось предположить, что «Седов» приблизился к кромке менее подвижного полярного пака, покрывающего мощной броней район «полюса недоступности». Видимо, за последние сорок лет эта кромка отступила к северу, и именно поэтому нам удалось подняться значительно выше, нежели «Фраму». Но все же где-то за 86-й параллелью мощный барьер полярного пака сохранился. Он-то и препятствовал продвижению «Седова» к северу и северо-востоку.

Для того чтобы не быть голословным, необходимо привести две таблицы, составленные в последних числах апреля 1939 года, в тот период, когда резкие изменения характера дрейфа особенно волновали умы нашего маленького коллектива.

Координаты исходной и конечной точек наблюдений, приведенных в этих таблицах: 2 сентября 1938 года - широта 83°11', долгота 137°35',0 (1 сентября обсервации не было) и 27 апреля 1939 года - широта 86° 17',. дол гота 83°51'.

Направление и скорость дрейфа по месяцам (в морских милях)

Месяцы Генеральное направление дрейфа (в градусах) Пройденное расстояние по генеральному направлению Пройденное расстояние по ломаной Средняя суточная скорость
1938 г.
Сентябрь 1 63 178 2,1
Октябрь 298 36,5 112 1,2
Ноябрь 333 58 114 1,9
Декабрь 164 44 168 1,4
1939 г.
Январь 333 56 126 1,8
Февраль 330 51 59 1,8
Март 262 35 78 1,1
Апрель (27 дней) 266 88 93 3,8

В дальнейшем эта закономерность сохранилась: «Седов» без особых затруднений продвигался при самом незначительном ветре на запад и юго-запад и в то же время как бы сопротивлялся «встречным» ветрам, словно за спиной у нас оставались запертые наглухо ворота.

Весной наше продвижение на запад стало еще более энергичным, и в середине июня мы пересекли 68-й меридиан, оставаясь за 86-й параллелью.

Проникнув в такие высокие широты, наш корабль методически прощупывал границы таинственной малоподвижной кромки полярного пака. Конечно, мы могли лишь предположительно говорить об этих границах, поскольку наша санная экспедиция на север не состоялась. Но все данные как будто свидетельствуют о том, что эта кромка существует и проходит под значительным углом с юго-востока на северо-запад, оставляя Северный полюс западнее. Папанинская экспедиция высадилась за ее пределами и именно поэтому была унесена на юг с такой неожиданной быстротой. Более точный ответ на вопрос о кромке полярного пака могла бы дать лишь экспедиция в район большого белого пятна, которое лежит к востоку от полюса.

Проблема эта имеет не только научный, но и сугубо практический интерес: если данные об отступлении кромки пака на северо-восток подтвердятся и размеры этого отступления будут уточнены, то тем самым откроются новые возможности для арктического мореплавания в более высоких широтах. Быть может, при определенных ветрах такая высокоширотная трасса будет более благоприятной для навигации, чем путь, проходящий вблизи берегов.

Напомню, что уже в 1935 году «Садко», поставивший рекорд высокоширотного плавания, достиг 82°42' северной широты по чистой воде. Летом же 1939 года нам удалось установить, что в течение длительного периода к северу от острова Рудольфа, за 82-й параллелью, чистая вода (или сильно разреженные льды) тянулась на расстоянии около 60 миль.

Это важное открытие было сделано так. Свежие северные ветры неожиданно погнали нас к югу, как раз тогда, когда мы находились на меридиане острова Рудольфа. Сверх ожиданий, мы двигались быстро, хотя можно было предположить, что земля задержит движение льдов. Я запросил начальника зимовки на острове Рудольфа о ледовой обстановке. Он ответил:

«К северу до горизонта чистая вода.»

Мы продолжали быстро двигаться на юг. И каждый день с острова Рудольфа прибывала одна и та же сводка:

«К северу до горизонта чистая вода...»

И только тогда, когда мы спустились на целый градус, движение льда на юг резко затормозилось, и с острова Рудольфа нам сообщили:

«К северу до горизонта сплошной торосистый лещ...»

Это был лед, придрейфовавший с севера вместе с нами.

Учитывая опыт «Фрама», мы предполагали, что в летние месяцы, когда преобладают штили и маловетрие, дрейф на запад если и не прекратится, то, во всяком случае, будет замедлен до крайних пределов. Действительно, летом преобладала штилевая погода. И все-таки за июнь и июль «Седов» продвинулся к западу на 100 миль, со средней скоростью 1,6 мили в сутки.

Чем дальше к северу, тем повышение скорости дрейфа при восточных ветрах становилось более заметным. И наоборот, южнее 85°45' оно исчезало. Так как мы к этому времени уже пересекли 60-й меридиан, можно было предположить, что «Седов» вступил в зону влияния нового фактора дрейфа - мощного сточного течения, обнаруженного папанинцами.

«Фрам», дрейфовавший южнее, не попал в зону этого течения, и потому его освобождение из льдов затянулось до осени 1896 года, когда он вышел к Шпицбергену. «Седов» же, находясь у 86-й параллели, был подхвачен потоком льда, который как бы засасывается потоком сточных вод. Под действием благоприятных ветров мы с нарастающей скоростью устремились на северо-запад.

В августе «Седов» продрейфовал по генеральному направлению на запад-северо-запад 65 миль. Таким образом, в целом за три летних месяца «Седов» продвинулся в этом направлении на 165 миль, делая 1,8 мили в сутки, - средняя суточная скорость в летнее время сравнялась со скоростью весеннего, периода, который был рекордным по движению на запад. Если учесть все петли и извилины дрейфа, то окажется, что мы за лето проделали путь в 224 мили.

29 августа «Седов», находясь на 47°55' восточной долготы, поднялся до широты 86°39',5. Это была рекордная параллель, - наш корабль на три четверти градуса побил наивысшее достижение «Фрама». До полюса оставалось всего 370 километров. Но подняться еще выше к северу корабль уже не смог. С этого дня, беспрерывно набирая темпы, «Седов» начал все быстрее и быстрее двигаться на юго-запад, до известной степени повторяя маршрут дрейфующей станции «Северный полюс».

* * *

До конца навигации мы не оставляли надежды на то, что руководству Главсевморпути удастся организовать к нам рейс мощного ледокола, который мог бы вывести «Седова» изо льдов, подобно тому как в минувшем году «Ермак» освободил из ледового плена «Садко» и «Малыгина».

В этой мысли нас утверждали и наблюдения над характером самих льдов, окружавших «Седова». Хотя мы находились гораздо севернее, чем минувшим летом, ледовая обстановка в районе нашего дрейфа складывалась довольно благоприятно. Отвечая на запрос Главсевморпути, я сообщил 5 августа:

«На юго-западе от корабля тянется большое разводье, ширина которого изменяется в зависимости от ветра и временами достигает одной мили. В длину разводье тянется очень далеко и уходит за пределы видимости. Во всех других направлениях видно временами «водяное небо», указывающее на то, что за пределами видимости также есть разводья.

Начиная с середины июня, в районе дрейфа началось интенсивное таяние снегового покрова, а с начала июля начал быстро разрушаться и лед. Под действием пресной воды, образовавшейся в результате таяния, крепость льда значительно ослабла. Опресненный пористый лед поднимается над уровнем океана.

В середине июля появилось большое количество снежниц, длина и ширина которых достигает нескольких сот метров, а глубина - метра. Огромными снежницами покрыта значительная часть видимой поверхности льда. В прошлом году такого большого количества снежниц мы не наблюдали.

В конце июля начали появляться сквозные проталины, размеры которых быстро увеличиваются. В среднем лед стаял на 50 сантиметров. Торосы стали значительно больше. Большинство из них превратилось в груды талого снега.

Можно ожидать, что к середине августа крепость льда будет ослаблена еще больше...»

На другой же день после отправки этого донесения наступило внезапное похолодание, выпал снег, и снежницы покрылись молодым льдом, достигшим толщины в 4 сантиметра. Температура упала до минус 6,5 градуса. Но согретая летним солнцем вода в снежницах продолжала свою разрушительную работу. Глубина наших пресных озер все увеличивалась. Появились новые сквозные проталины. И когда вдруг несколько потеплело и молодой лед разрушился, мы увидели вместо некоторых снежниц пустые выбоины - лед протаял насквозь.

Исчезновение одного из таких озер, содержавшего около 100 тысяч тонн пресной воды, сопровождалось любопытным явлением: толщина льда у нашей контрольной рейки, установленной вблизи исчезнувшего озера, быстро увеличилась за счет намерзания снизу на 32 сантиметра. В то же время толщина льда у других реек оставалась неизменной. Внимательное обследование участка привело нас к такому выводу: поле, на котором находилось исчезнувшее озеро, было опоясано грядами торосов; своей подводной частью торосы образовали своеобразный водораздел; пресная вода, ушедшая с поверхности льда, осталась в этих природных границах, так как она немного легче соленой; поскольку же температура поверхностных слоев океана составляла минус полтора градуса, то запертая под ледяным! полем пресная вода быстро замерзла.

Таким образом, намерзание льда в летний период мы наблюдали только в исключительных случаях, в то время как Нансен отмечал это явление регулярно.

Улучшение ледовой обстановки наблюдалось не только в районе нашего дрейфа, но и повсеместно. Навигация проходила очень успешно. Эфир был заполнен сигналами десятков судов, пересекавших Арктику с запада на восток и с востока на запад. Разноголосые звуки «морзянки» то и дело врывались в репродуктор, когда мы слушали по вечерам концерты. Впрочем, мы не сетовали на такие помехи... Наоборот, от этих сигналов становилось как-то веселее на душе: мы не чувствовали себя одинокими в ледяной пустыне. Слушая радиосигналы многочисленных кораблей, мы испытывали законное чувство гордости: да, и наш «Седов», дрейфуя близ полюса, участвует в выполнении грандиозных планов превращения Северного морского пути в нормально действующую магистраль.

В конце июля - начале августа мы находились приблизительно на меридиане острова Рудольфа. Полярная станция этого острова приняла от станции мыса Челюскин седовскую вахту, и справедливость требует отметить, что зимовщики острова Рудольфа обслуживали нас не хуже, чем челюскинцы. Они не только обеспечили связь нашего корабля с Большой землей, но активно помогали нам своими советами и просто добрыми товарищескими телеграммами.

Начальник станции - радист Степанов - иногда в свободные часы сам садился к аппарату и начинал вести долгие раз­говоры с нами по азбуке Морзе. 1 августа Степанов простучал ключом:

«Константин Сергеевич! С берега передают - скоро прядет к нам «Русанов». Кроме того, в телеграмме говорится о судах во множественном числе. Возможно, придет «Ермак». Тем более что «Литке» с караваном судов уже прошел чистой водой пролив Вилькицкого. Та« что многое говорит за то, что вас скоро попытаются вытащить. Приготовили тросы пришвартовывать вас к нашим берегам. Ну, а пока поздравляем вас всех с проходом нашего меридиана, - теперь быстрее пойдете на юг...»

Схема нарастания льда, наблюдавшегося летом 1939 года.
Схема нарастания льда, наблюдавшегося летом 1939 года.

В проливе Вилькицкого чистая вода! Я вспомнил, как два года тому назад «Садко» через этот самый пролив пронесло кормой вперед, и подумал: да, видимо, в этом году условия навигации на редкость благоприятны. Быть может, и в самом деле можно ждать встречи с ледоколом? Такая попытка была бы крайне интересна. Она многое дала бы для исследования льдов даже в том случае, если бы ледокол не смог подойти к «Седову».

Тут забеспокоились летчики самолета «СССР-Н-171», дежурившие уже полгода на острове Рудольфа. Летчикам было бы очень обидно возвращаться на материк, не осуществив задуманного рейса. Нас стали атаковывать с острова Рудольфа дипломатическими телеграммами, в которых перечислялись аппетитные грузы, доставленные для нас, а в конце неизменно стоял вопрос: «Быть может, вам стоит намекнуть Москве на целесообразность полета?»

Мы ответили на эти телеграммы:

«Все указанное вами получили бы с удовольствием. Но в отношении намека Москве думаю, что следует воздержаться. Возможен подход к «Седову» ледокола, поэтому настаивать на полете не имею права, тем более что на судне пока все обстоит благополучно...»

Сверх ожиданий посылку мощного ледокола в район «Седова» до конца августа организовать не удалось. Вместе с тем в двадцатых числах резко похолодало, и дрейф на северо-запад сильно ускорился. 25 августа я сообщил в Главсевморпуть:

«Считаю неизбежным продолжение «Седовым» дрейфа. С 1 сентября начинаем подготовку к полярной ночи. Для правильного распределения ресурсов на дальнейший дрейф желательно знать, есть ли возможность пополнить имеющиеся запасы. Поэтому прошу вас сообщить, предполагается ли посылка к нам самолета и когда... Если полет предполагается, прошу учесть, что его можно произвести лишь без посадки, так как сейчас в районе «Седова» пригодных для посадки площадок нет. Необходимо учесть также, что количество летных дней в районе дрейфа ограничено...»

Вскоре с острова Рудольфа мне сообщили, что получен приказ экипажу самолета «СССР-Н-171» срочно готовить машину к беспосадочному рейсу: остров Рудольфа - «Седов» - остров Рудольфа. Это было очень трудное задание, связанное с большим риском. Тем не менее, летчики встретили распоряжение о подготовке к полету с большим энтузиазмом.

«Машина в полной готовности, - сообщил Степанов. - Летный состав рвется в воздух...»

Нужно было проделать большую работу по подготовке грузовых парашютов: все необходимые грузы мы могли получить лишь с воздуха. Судя по сообщениям с острова Рудольфа, на нас должен был обрушиться целый дождь посылок.

Летчики собирались сбросить с самолета на парашютах глубоководную лебедку, 5 100 метров нового троса для глубинных измерений, термометры для батометров, карты Земли Франца-Иосифа, Гренландии и Шпицбергена, секундомеры, радиолампы, напильники, по которым так тосковали наши механики, стекла для ламп, свежие яблоки, комнатные веники, несколько туш свежего мяса, 25 стаканов, несколько тюков теплой одежды, лыжи, новые кинофильмы, зубную пасту, комплекты газет и журналов и много других не менее ценных вещей.

Особенно заманчивы были для нас сообщения о богатейшем научном оборудовании, погруженном на самолет. Скучали мы и по письмам из дому.

В эти же дни к острову Рудольфа подошел пароход «Русанов». Исполнительный Степанов немедленно сообщил, что на пароходе доставлены новые письма. Нам не терпелось узнать новости с Большой земли, и мы попросили командование парохода рассказать нам по радиотелефону, что нового в Архангельске, - «Русанов» обладал достаточно мощным передатчиком, чтобы мы его услышали. Капитан охотно согласился, и в один из вечеров, собравшись в кают-компании, мы услышали из репродуктора:

«Алло, «Седов», алло, «Седов»! Вас вызывает «Русанов»! Как вы меня слышите? У микрофона капитан «Русанова», помполит и штурман».

Штурмана Чернявского мы хорошо знали, - он зимовал вместе с нами на «Садко». Остальные тоже были знакомы.

Долго длилась эта беседа. Перебрали на память всех знакомых, разузнали все новости навигации, познакомились со многими новшествами, введенными в практику арктических пароходств. За эти годы мы все-таки изрядно отстали от жизни, и, судя по всему, нам предстояло на Большой земле со многим знакомиться заново: короткие вести по радио, которыми мы жили, конечно, не могли передать и сотой доли всего многообразия яркой, полнокровной жизни нашей страны.

«Русанов» доставил самолету «СССР-Н-171» большое количество горючего. Для нас он привез дополнительные запасы научного оборудования. Разгрузка корабля производилась усиленными темпами. В ней участвовали все жители острова Рудольфа, в том числе и летчики. Люди спешили закончить эту работу поскорее, чтобы сразу же взяться за непосредственную подготовку самолета к большому рейсу.

Степанов передавал нам:

«Работаем круглые сутки. Здорово все устали. Вот только сильный прибой мешает. Разбило тур «причала». Но ничего - разгрузка идет. Сразу, как только отправим «Русанова», летчики начнут готовить само­лет. Сверх того, что вы просили, можно будет, наверно, еще килограммов пятьсот взять».

С огромным нетерпением ждали мы появления самолета над нашим кораблем. Однако с каждым днем погода портилась все сильнее и сильнее. Снегопад, пурга, морось, обледенение такелажа и рангоута - все эти малоприятные приметы арктической осени приходилось все чаще и чаще вписывать в вахтенный журнал. К тому же резко сокращалось количество светлого времени, удобного для полетов.

Наши друзья-летчики были готовы пренебречь всеми опасностями и вылететь к нам в любую погоду. Но мы вовсе не хотели, чтобы из-за нас пилоты рисковали своей жизнью, тем более, что мы могли, хотя и не без некоторых трудностей, продержаться еще одну, третью по счету, полярную ночь за счет всяких судовых резервов.

И когда светлое время сократилось до минимума, а погода все еще не улучшалась, я решил послать новую телеграмму в Москву:

«В связи с наступлением темного времени, указанной много ранее невозможностью посадки, а также в связи с тем, что в районе дрейфа стоит устойчивая неблагоприятная погода, - считаю необходимым сообщить дополнительно к своей телеграмме от 25 августа, что полет самолета к «Седову» является весьма рискованным я с то же время не вызывается острой необходимостью. Для обеспечения нормальной жизни и работы экипажа будут использованы все возможности из имеющихся ресурсов... »

Не стоит кривить душой и представлять дело таким образом, словно подобное решение можно было принять без больших колебаний. Конечно, колебания были - не так легко было отказаться от всего того, что нам обещали доставить летчики. Но мы обязаны были это сделать, и я вручил радиограмму, Александру Александровичу Полянскому для передачи...

* * *

Надо было готовиться к третьей зимовке во льдах. Сама по себе зимовка эта нас нисколько не страшила: мы вооружились достаточным опытом борьбы со льдами, свыклись с обстановкой долгих полярных ночей, научились переносить и холод, и пургу, и частые сжатия. Но эта зимовка имела свои особенности, с которыми нельзя было не считаться: после того как мы достигли рекордной широты 86°39',5, корабль настолько круто повернул к югу и настолько ускорил свой дрейф, что можно было ожидать относительно быстрого выхода изо льдов. Судно могло оказаться у кромки дрейфующего пака еще до восхода солнца.

По опыту дрейфующей станции «Северный полюс» мы знали, что выход изо льдов может сопровождаться довольно значительными неприятностями. Следовательно, надо было готовиться к любым случайностям.

Снова и снова обращался я к книгам, посвященным истории экспедиций, которые предшествовали нашей. Как много в этой истории загадочных страниц, как много рассказов оборвано на полуслове лишь потому, что Арктика ревниво спрятала все следы пропавших без вести кораблей и их экипажей.

Именно теперь, когда мы дрейфовали близ Земли Франца-Иосифа, в моем воображении с особенной ясностью вставали картины трагедий, разыгравшихся в этих местах четверть века назад.

В то время Россия уже обладала сильными ледокольными кораблями. Предприимчивые промышленники пробирались довольно далеко на восток, следуя вдоль берегов Сибири.

Родившийся в России и получивший здесь же свое образование исследователь Норденшельд, которому основательно помог необходимыми средствами русский купец Сибиряков, уже в 1878-1879 годах прошел на корабле «Вега» Северным морским путем из Атлантического океана в Тихий.

Но упрямое и невежественное царское правительство все еще отказывалось признать за Северным морским путем право на будущее и душило всякую инициативу полярников. Великий русский ученый Менделеев после русско-японской войны прямо заявил:

- Если бы хотя десятая доля того, что потеряли при Цусиме, была затрачена на достижение полюса, эскадра наша, вероятно, прошла бы во Владивосток, минуя и Немецкое море и Цусиму…

В русском секторе Арктики безнаказанно хозяйничали иностранные зверобои. На Новой Земле норвежцы соорудили целый поселок, и виднейший русский исследователь Русанов, которого царское правительство несколько раз сажало в тюрьму и ссылало за участие в революционном движении, с грустью писал: «Печальная картина на Русской земле. Там, где некогда в течение столетий промышляли наши русские отважные поморы, теперь спокойно живут и легко богатеют норвежцы».

И вот в 1912 году одновременно несколько мужественных русских моряков и исследователей предпринимают на свой собственный риск и страх, храбрые попытки подчинить себе льды Арктики.

Лейтенант Седов собирает по подписке гроши, чтобы купить ветхое суденышко «Св. Фока» и отправиться на нем к полюсу.

Лейтенант Брусилов, с трудом достает средства на приобретение древней, построенной еще в середине XIX века яхты «Св. Анна», чтобы отправиться сквозным рейсом из Мурманска во Владивосток.

Геолог Русанов предпринимает попытку пройти Северным морским путем на крохотном парусно-моторном боте, водоизмещением всего в 65 тонн. Название «Геркулес» звучит иронически в применении к этой скорлупке!

Судьбу Георгия Седова мы знаем, - о его трагической смерти на пути к полюсу нам поведали спутники отважного моряка, которым удалось ценою больших мучений спастись. Но судьба Брусилова и Русанова, судьба «Геркулеса» и «Анны» осталась пока загадкой - они исчезли в изменчивом и коварном дрейфующем льду.

Последние известные нам координаты «Анны» - 83°18' северной широты и 60° восточной долготы - сообщены штурманом Валерианой Ивановичем Альбановым, который 26 апреля 1914 года покинул судно вместе с десятью матросами, чтобы достигнуть земли. Лишь двоим - Альбанову и матросу Конраду - удалось добраться до мыса Флора, где их подобрал возвращавшийся в Архангельск и случайно зашедший сюда «Фока».

Дальнейшие следы шхуны и ее экипажа затеряны в ледяной пустыне. Никто не знает, как и при каких обстоятельствах погибли Брусилов и его спутники. Но, по всей вероятности, мрачные предчувствия, одолевавшие Альбанова в ту минуту, когда он покидал судно, сбылись.

«Полтора уже года спокойно спит на своем ледяном ложе «Святая Анна», - писал он тогда в своем дневнике. - Суждено ли тебе и дальше спокойно проспать тяжелое время, чтобы в одно прекрасное утро очутиться где-нибудь между Шпицбергеном и Гренландией?.. Или же в холодную, бурную полярную ночь, когда кругом завывает метель, когда не видно ни луны, ни звезд, ни полярного сияния, ты внезапно будешь грубо пробуждена от своего сна ужасным треском, злобным визгом, шипением и содроганием твоего спокойного ложа? С грохотом полетят вниз твои мачты, стеньги и реи, ломаясь и сами ломая все на палубе. В предсмертных конвульсиях затрепещет твой корпус, затрещат, ломаясь, все твои суставы, и через некоторое время лишь куча бесформенных обломков да лишний свежий ледяной холм укажут твою могилу. Вьюга будет петь над тобой погребальную песню и скоро запорошит свежим снегом место катастрофы...»

Самой дорогой ценой - ценой своей жизни заплатили Брусилов и его спутники за собранные ими сведения, которые доставил на Большую землю Альбанов. Эти сведения сыграли большую роль в освоении Арктики, и мы с признательностью вспоминаем имена погибших героев. Документы, спасенные штурманом «Анны», дали возможность науке внести коренные изменения в представления о характере поверхностных течений в Карском море, поставить под сомнение устарелые понятия о движении льдов в Центральном Арктическом бассейне, выяснить рельеф морского дна в северной части Карского моря и севернее Земли Франца-Иосифа. Было установлено, что так называемые «Земля Петермана» и «Земля Оскара», нанесенные на карту Пайером, не существуют. И наоборот, анализ данных дрейфа «Анны» дал возможность установить, что к востоку от линии дрейфа должна находиться какая-то новая земля. Впоследствии в этом районе были открыты остров Визе и большое мелководье с островом Ушакова в центре...

Теперь, четверть века спустя, ветры и льды занесли нас в тот самый район, где разыгралась трагедия «Анны». Правда, мы находились значительно севернее последних известных нам координат экспедиций Брусилова. Но Альбанов утверждает, что в тот момент, когда он покидал судно, шхуну быстро уносило все дальше и дальше на север. Кто знает, быть может, «Седов» дрейфовал в эти дни как раз над тем местом, где покоятся обломки погибшего корабля?

Во всяком случае, мы были обязаны сделать все для того, чтобы предотвратить повторение этих печальных событий. Надо было мобилизовать все силы экипажа на борьбу со стихией. И приказ № 15, подписанный 3 сентября 1939 года, гласил:

«В предупреждение всяких случайностей, могущих угрожать сохранности судна и жизни людей, приказываю: 

 Старшему помощнику к 1 октября с. г.: 
 1) подготовить для выгрузки на лед трехмесячный аварийный запас по указанному мною списку; 
 2) приготовить и держать наготове спасательный бот № 1; 
 3) приготовить взрывные заряды и ледовый инструмент; 
 4) проверить состояние индивидуальных аварийных мешков и сложить их в определенном месте; 
 5) задраить все иллюминаторы и глухари ниже верхней палубы. 

 Старшему механику к 15 сентября с. г.: 
 1) приготовить главную машину, котлы, вспомогательные механизмы к зимовке с суточной готовностью; 
 2) исправить штуртрос; 
 3) соединить системы: а) парового трубопровода, б) водяного трубопровода; 
 4) к 1 октября проверить действие всех клинкетных дверей; 
 5) подготовить к действию все палубные механизмы. 

 Старшему радисту: подготовить к выносу на лед одну аварийную радиостанцию, а другую держать в готовности на судне...» 

Таким образом, наш коллектив готовился к самой серьезной и упорной борьбе со льдами и учитывал вполне реальную возможность вынужденного переселения на дрейфующую льдину.

Как известно, подвижность полярного пака особенно быстро возрастает при приближении к чистой воде. Огромная льдина, на которой жили и работали папанинцы, накануне встречи с ледокольными пароходами «Таймыр» и «Мурман» превратилась в крохотный обломок, - в течение нескольких дней все вокруг дрейфующей станции «Северный полюс» бурлило и перемешивалось, как в кипящем котле. Поэтому главное внимание нашего коллектива было обращено на подготовку к действию машины и всех механизмов корабля. Подняв пар и маневрируя среди размельченных ледяных полей, «Седов» мог более успешно преодолеть стихийные сжатия и самостоятельно выйти на чистую воду.

За лето машинное хозяйство корабля удалось привести в состояние полной боевой готовности. Соединив основные паровые и водяные магистрали, подготовив к действию донки, проверив все детали машины, механики спокойно ждали приказа о поднятии пара. Но для того чтобы обеспечить нормальную работу машины в наиболее острый момент борьбы со льдами, надо было во что бы то ни стало сберечь к этому моменту возможно больше топлива.

У нас оставалось 48 тонн каменного угля. Если бы он расходовался только на отопление корабля камельками, этого количества нам хватило бы более чем на год. Но ненасытные топки паровых котлов при хорошей работе могли поглотить весь наш запас в какие-нибудь двое-трое суток. Следовательно, нам надо было беречь каждый кусок угля, чтобы в решающую минуту пожертвовать всем для успешного выхода на чистую воду.

Поэтому с 10 сентября специальным приказом было воспрещено отопление камельков каменным углем; мы жгли в камельках некоторые деревянные части судна, не имеющие особой ценности. Баню я приказал топить лишь в строго определенные расписанием дни. В камбузе огонь было разрешено поддерживать только до окончания варки ужина, после чего кок был обязан немедленно гасить печь. Для вечернего чая воду кипятили в салоне на камельке.

Вскоре были найдены дополнительные топливные ресурсы. Обнаружилось, что в угольном трюме у стрингеров уголь был снят недостаточно тщательно. В пазах там и сям чернело драгоценное топливо. В конце концов, нам удалось наскрести в трюме двухмесячный запас топлива для камельков. Тем самым мы сохранили некоторые деревянные постройки, которые были обречены на сожжение.

Мы знали, что навстречу нам будет выслан мощный ледокол. Но в Арктике надо считаться с любыми неожиданностями. Ледокол мог встретить непреодолимые льды, в то время как «Седов» где-нибудь поблизости уже мог находиться на чистой воде. Надо было планировать подготовку к выходу изо льдов с таким расчетом, чтобы наш корабль был в состоянии хотя бы несколько дней вполне самостоятельно плавать на чистой воде.

Мне хорошо запомнился урок «Малыгина», который после освобождения изо льдов в 1938 году сел на камни. Он попал в довольно опасное положение только потому, что в нужный момент не мог откачать поступающую в судно воду: на нем не были заблаговременно проверены и очищены приемные решетки водоотливной системы.

Учитывая этот опыт, я решил заблаговременно, осенью 1939 года, как следует очистить и проверить всю водоотливную систему «Седова».

Сделать это было не так легко: на днище судна лежали сотни бочек со льдом и груды камня. Экспедиция, работавшая на «Седове» в 1937 году, везла этот камень для установки опознавательных береговых знаков. Чтобы добраться до приемных решеток, приходилось переворачивать тонны груза. Все же мы медленно, но верно продвигались вдоль льял. Перекатывая тяжелые бочки со льдом с места на место, перебрасывая груды камня, поднимая пойолы, мы вырубали лед, выгребали мусор, скопившийся в льялах, прочищали и промывали сетки, забитые льдом, грязью, щепками, углем.

Двадцать дней пришлось затратить на эту утомительную черную работу. Зато мы были уверены в том, что нам не придется иметь дело с такими сюрпризами, какие подвели малыгинцев осенью 1938 года.

Зная злой характер Гренландского моря, где сжатия льдов происходят чаще, чем где бы то ни было, мы на совесть готовились к отражению атак дрейфующего льда на корабль. Были выгружены на лед запасы аммонала. Палубная команда проверила и отремонтировала ледовый инвентарь.

Чтобы своевременно обнаруживать наступление ледяных валов, на ботдеке по левому борту установили прожектор. Такой же прожектор стоял на правом крыле мостика. Таким образом, в случае необходимости могла быть освещена почти вся поверхность льда вокруг судна.

Шарыпов изготовил десять факелов с шарнирным устройством. Шесть таких факелов, заряженных смесью нефти, керосина и отработанного машинного масла и накрытых кусками парусины, предохраняющими от сырости, были установлены на палубе - по три с каждого борта. Остальные лежали в запасе. Каждый факел мог гореть без пополнения горючим в течение двух часов.

Аварийные запасы продовольствия и снаряжения были выгружены на лед примерно в том же объеме, что и минувшей осенью. Учитывая опыт богатой подвижками зимы 1938/39 года, мы решили не раскидывать палаток, а лишь покрыть грузы брезентами, чтобы в случае экстренного аврала их было легче перетаскивать с места на место.

Вновь были тщательно проверены и учтены все запасы. Продовольствием мы были обеспечены сравнительно неплохо, хотя весьма остро ощущался недостаток в свежих продуктах.

У нас оставалось свыше тонны сливочного масла, 3344 банки консервов - мясных, рыбных и овощных, бочка засахарен­ных лимонов, больше 1000 банок консервированного молока, сравнительно большое количество муки, риса, галет, чая, папирос.

Несмотря на продолжительное хранение при резких переменах температуры, сгущенное молоко Сухонского завода, консервированная говядина Ростовского завода «Смычка», яичный порошок Воронежского завода имени Красина, свиные консервы Симферопольского завода «Серп и молот», сливочное масло северного треста «Главмолокопрома» и многие другие продукты, фабричной марки которых мы, к сожалению, не знаем, полностью сохранили свою питательность и вкусовые качества.

Совершенно неожиданно при проверке шлюпок Буторин обнаружил драгоценный клад: видимо, еще в дни первой зимовки кто-то сунул под брезент три ящика с консервированным зеленым горошком - 180 банок! Тут же лежали банки с консервированными почками-сотэ. Эти деликатесы пришлись весьма кстати - разнообразие нашего стола увеличилось. Консервированный зеленый горошек до конца дрейфа выдавался без нормы. Как и другие продукты, он сохранился вполне удовлетворительно. Только квашеная капуста плохо выдержала превратности длительного дрейфа, и 27 августа пришлось забраковать две бочки ее, общим весом около 200 килограммов. Забраковал доктор и треску, издававшую не совсем приятный душок. Но наши поморы, заядлые любители «трещочки», были явно недовольны этим решением и довольно долго пользовались втихомолку запретным продуктом, пока разгневанный Соболевский не утопил в проруби остатки злополучной трески...

При планировании расхода всех продовольственных запасов мы могли считаться только с одним примером - с дрейфом «Фрама». «Фрам» находился во льдах почти три года. Правда, мы дрейфовали быстрее, чем он. Но кто мог поручиться, что этой зимой дрейф не замедлится и «Седова» не отнесет в сторону?

И, осторожности ради, мы решили рассчитывать расход запасов, ориентируясь исключительно на сроки «Фрама». После двухлетнего пребывания во льдах растянуть остатки продовольствия еще на год было довольно трудно. Но все же нам удалось выработать такие нормы, которые обеспечивали снабжение экипажа основными видами продовольствия до сентября 1940 года включительно. (До 1 марта мы располагали вполне нормальным пайком, а в дальнейшем из нашего обихода должны были выпасть такие продукты, как сухие овощи, вермишель, макароны и ряд других. Зато сливочного масла, мясных консервов, сгущенного молока, какао, чая, сахара, муки и тому подобных основных продуктов хватило бы с избытком до 1 сентября.)

Особое внимание было обращено на планирование научных работ. Сколько раз мы с сожалением вспоминали при этом о бесценных богатствах, оставшихся на острове Рудольфа! Там были точнейшие термометры, столь необходимые нам для производства гидрологических наблюдений, баллоны с так называемой нормальной водой, без которой мы не могли вести определения солености добытых проб океанской воды, целлулоидные трубки с колпачками для проб донного грунта, шарики для вертушек и многие другие предметы оборудования.

Особенно важно было в этот период поставить возможно более широко гидрологические исследования. Мы могли бы организовать регулярные суточные гидрологические станции, чтобы с исчерпывающей точностью выяснить колебания темпе­ратур и солености на различных горизонтах. Это помогло бы уточнить решение вопроса о характере сточного течения, прослеженного папанинцами.

Но мы не обладали достаточным количеством надежных термометров. Крупный ущерб нашему и без того весьма бедному гидрологическому хозяйству нанесла случившаяся летом авария: при обрыве троса три батометра с самыми лучшими термометрами ушли на дно. После этого наша кустарная лаборатория (основным оборудованием которой были стеариновая свеча и ведро со снегом), ремонтировавшая старые, вышедшие из строя термометры, заработала с удвоенной силой, и мы несколько пополнили свои запасы, но полностью наверстать утраченное так и не удалось.

Недостаток научного оборудования ощущался и на других участках наших наблюдений. Все же мы старались по мере возможности организовать работу так, чтобы и в третью зимовку дать науке максимум.

* * *

В разгаре приготовлений к этой зимовке мы проникли дальше, чем когда бы то ни было, на север. Находясь в непосредственной близости от полюса, мы сделали целый ряд крайне ценных наблюдений, И на первое тесто среди них, бесспорно, следует поставить неожиданное открытие больших океанических глубин, превышающих 5 километров.

Глубоководные измерения, невзирая на четыре обрыва троса, проводили с методической точностью. Надо сказать, что эти измерения стали своеобразным делом чести всего коллектива. На судне не было ни одного человека, который так или иначе не участвовал бы в подготовке и проведении каждого промера. Даже Мегер внес небольшое усовершенствование, которое тут же было принято и осуществлено: пеньковый коней лотлиня обладал излишней плавучестью, и Мегер предложил вплести в него проволочную нить. Польза от этого была двойная: пеньковый конец терял плавучесть и становился прочнее и надежнее. Предложение было принято, и Мегер вдвоем с Гетманом быстро сплели новый комбинированный конец, который прекрасно нам послужил.

Астрономические координаты каждого промера определялась с большой тщательностью. Обычно во время наблюдения Виктор Буйницкий брал одну за другой три линии Сомнера, причем одну из них он брал в тот момент, когда лот касался грунта. Поскольку же нам удалось сконструировать устройство, обеспечивающее точную регистрацию момента касания грунта, результаты наших определении глубины можно считать практически абсолютно точными.

Летом мы измеряли глубину приблизительно раз в декаду, стараясь производить промеры через каждые 20-25 миль пройденного пути.

Уже летние измерения показали, что «Седов» дрейфует над глубинами, значительно превышающими 4 километра, в то время как измеренные «Фрамом» глубины Ледовитого океана не превышают 3860 метров. Когда мы продвинулись в самые высокие широты, измерения показали еще более интересную картину:

Дата Широта северная Долгота восточная Глубина
28 августа 86°38',0 50°04' 4037 метров
31 августа 86°37',0 45°05' Выпущено 4 662 метра тро­са, лот дна не достиг
1 сентября 86°36',0 44°48' 4 949 метров
10 сентября 86°26',5 39°25' Выпущено 5 180 метров троса, лот дна не достиг
11 сентября 86°23',5 33°35' 4 977 метров

Измерение таких больших глубин было настоящим испытанием для нас, - со своим кустарным снаряжением мы рисковали остаться вовсе без троса, который мог не выдержать натяжения и липнуть. Приходилось прибегать ко всяческим ухищрениям: на конец линя наращивали тонкую легкую проволочку, которую когда-то готовили для воздушного змея; вместо гирь брали старые колосники весом в 20 килограммов, травили трос очень медленно.

Добытые таким путем сведения дают основание предполагать, что к северу от линии вашего дрейфа находится бассейн с глубинами, значительно превышающими 5000 метров. Границы этого бассейна, видимо, простираются по ту сторону Северного Полюса, к американским берегам. (Сам полюс, как показали измерения станции «Северный полюс», находится вне этого глубоководного бассейна, и глубина океана там меньше 5 километров.) Надо полагать, что глубина в 5180 метров, измеренная нами, не является самой большой в Северном Ледовитом океане. Как показали наши исследования, ложе его очень неровно. В некоторых случаях уклон дна превышал 6 градусов. Поэтому в неисследованных до сих пор районах Центральной Арктики возможно открытие весьма глубоких океанических впадин...

предыдущая главасодержаниеследующая глава



Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100
© Алексей Злыгостев, дизайн, подборка материалов, оцифровка, разработка ПО 2001–2016
При копировании материалов проекта обязательно ставить активную ссылку:
http://antarctic.su/ "Antarctic.su: Арктика и Антарктика"