Шаг на лед

Чувство неуверенности и даже страха - смогу ли выдержать в Арктике - появилось почему-то однажды поздним январским вечером 1932 года, когда, приехав на пригородном поезде из Ленинграда, я спешил со станции Павловск в Главную геофизическую обсерваторию.

Было темно, в легкой поземке струился через дорогу снег, задерживаясь на неровностях и формируя маленькие сугробы. Слабые огоньки поселка виднелись далеко впереди. Редкие, раскачиваемые ветром фонари едва-едва освещали дорогу.

Снежное поле, темнота, ветер, мороз. Но там снег и лед будут на тысячи километров вокруг, темнота много месяцев подряд, ветер и мороз совсем не те, что здесь. И никуда от них не уйти. Выдержу ли?

А в моих намерениях было сразу же по окончании университета работать в Арктике, и именно на самой северной в то время геофизической обсерватории - на Земле Франца-Иосифа. Теперь я готовился к этой первой полярной экспедиции, к зимовке на далеких, закованных в вечный лед островах. Здесь, в Павловске, шла поверка приборов и практическая подготовка к различным геофизическим наблюдениям.

И вот на этой пустынной дороге, в самый обычный зимний вечер стало страшно от того, что будет впереди. На какое-то время я заколебался - правильно ли выбран путь, не провалюсь ли, смогу ли выдержать? С трудом я переборол этот страх. Почему он возник? Не могу объяснить, но так было. Было в первый и последний раз.

А вообще в то время я был очень доволен - сбывались мои давние мечты. Через три месяца мне предстояло закончить геофизическое отделение физического факультета Ленинградского университета. Это сулило впереди интереснейшую исследовательскую работу - приложение физики, физических понятий и расчетов к явлениям природы и возможность, нет, более того - необходимость бывать и жить в разных далеких и интересных местах, еще не освоенных и диких, где все может случиться, где все делается заново.

И я не случайно выбрал в 1928 году физический факультет и затем геофизическую специальность. А вот в 1927 году, только что окончив школу в Горьком и очень смутно разбираясь в характере работы, связанной с разными специальностями, я умудрился держать вступительные экзамены сразу в три ленинградских института - в Политехнический, Инженеров путей сообщения и Электротехнический.

Почему именно в эти институты? Было два мотива, которыми я, может быть и не вполне сознательно, руководствовался. Во-первых, профессия инженера. В то время - когда страна готовилась к первой пятилетке, твердо намереваясь преодолеть техническую отсталость,- эта профессия представлялась и наиболее необходимой, и почетной. И я сам в последние школьные годы очень интересовался техникой - был радиолюбителем.

А с другой стороны, мне казалось, что прокладка железных дорог, строительство линий электропередач, радиостанций позволит мне жить и работать среди нетронутой природы. Это меня интересовало не меньше, в школе я был активным юным натуралистом.

Но в каждом из этих институтов я провалился по одному из разных предметов. Несколько удрученный этим, я случайно забрел по окончании экзаменационной сессии в здание университета. Надо сказать, что я, как и многие мои товарищи, несколько скептически относился к университетам. Казалось, что здесь готовятся ученые, которым всю жизнь предстоит сидеть в кабинетах и лабораториях, вдали от живого дела, от практической работы. Но в знаменитом длиннейшем коридоре я случайно наткнулся на доску объявлений, адресованных в основном студентам, возвращающимся с практических работ.

Студентам геофизикам, географам, геологам - участникам экспедиций в Якутию, на Дальний Восток, на Памир - предлагалось сдать полевое обмундирование и аппаратуру. Объявлялось о семинарах, посвященных результатам полевых работ.

Тут же висели расписания занятий, из которых можно было узнать о курсах физики, математики, электронной теории, которые читались физикам и геофизикам. До меня дошло, что это как раз то, что мне нужно. Именно здесь лежит цель, к которой я стремился - сочетание точной науки с работой на природе. Было над чем подумать. Уже твердо зная, чего хочу, я поступил на следующий год в университет.

А год проработал техником, в самом первом магазине радиотоваров в Горьком (он тогда носил старинное название - Нижний. Новгород): ездил по области, устанавливал радиоприемники в избах-читальнях - первых очагах культуры на селе. В то время шла радиофикация всей страны. "Газета без бумаги и без расстояния», как и предсказывал В. И. Ленин, становилась действительно "великим делом".

Долгими часам.и трясся я на телеге, заботливо оберегая от толчков катодные лампы - наиболее деликатные части приемника. Приемник - большой деревянный ящик с несколькими ручками, черный лакированный громкоговоритель, с изогнутым в форме лебединой шеи рупором, тяжелые и громоздкие батареи - анодная и для накала ламп, соединительные провода, длинный бронзовый канатик антенны, изоляторы и многое другое составляли в то время комплект приемной радиоустановки.

Много часов, а то и несколько дней нужно было возиться на глазах большой группы добровольных помощников и отпускающих ехидные замечания критиков, пока все привезенное громоздкое хозяйство не начинало работать. Но наконец наступал замечательный момент, когда из рупора после воя и свиста вырывался четкий голос диктора, музыка, песня. Это было праздником.

И так приятно было своими руками его создавать. Разумеется, я присоединился к Нижегородскому обществу радиолюбителей. Нижегородская радиолаборатория была не только первым очагом современной радиотехники в нашей стране, но, объединяя около себя молодых людей и мальчишек, стала также первой базой радиолюбительского движения. Мне нет по средствам было завести себе настоящий радиопередатчик, но ламповый приемник я собрал и, переключая его на генерацию, робко выпускал свои неуверенные точки и тире в эфир, не подозревая, что через несколько лет мне придется дублировать знаменитого радиста Кренкеля.

И учил английский язык на вечерних курсах. Зачем? Просто так, из интереса, не имея никакой определенной цели и не подозревая, что он мне будет очень полезен на протяжении многих, многих лет...

Геофизическое отделение не пользовалось большим авторитетом у студентов физического факультета. И после второго курса, когда надо было выбирать специальность, большинство моих товарищей стремилось дальше совершенствовать свои знания в теоретической или экспериментальной физике у известных ученых, читавших в то время лекции на факультете, таких, как блестящий физик-теоретик, впоследствии академик, Фок, физики Лукирский, Фриш, математики Кочин и Делоне и другие, являвшиеся уже тогда гордостью советской науки.

А я выбрал геофизику, хотя многих это и удивило - парень учится неплохо, с чего же идет на такое несерьезное дело.

Но тут мое решение было вполне осмысленным и твердым. Именно здесь находится то самое применение точных наук к природным явлениям, именно отсюда открывается путь в экспедиции, в неосвоенные далекие места нашей страны.

Жизнь показала, что этот выбор, как и ряд других, впоследствии, был верным. Показала, что в выборе пути, работы надо исходить из искреннего убеждения и подлинного интереса, а не из мнения окружающих или материальных соображений.

Нас, геофизиков, было немного. Нам уже не было места в казавшемся тогда таким большим, прекрасным и новым здании физического факультета - мы приютились в нескольких небольших комнатах нижнего этажа старинного здания Двенадцати петровских коллегий.

Но там мы слушали не только лекции. В маленькой комнате, из которой двери вели в две скромные аудитории, усевшись на старом продавленном диване, мы ловили каждое слово из рассказов старших товарищей, бывалых людей, участников многих и разнообразных экспедиций. Они не раз прерывали учебу и уходили работать в тайгу, в горы, на еще немногие в то время полярные станции.

После третьего курса и мне довелось участвовать в полевых работах. Это был мой первый опыт совершенно самостоятельной и достаточно серьезной работы - поэтому позволю себе рассказать о ней.

В 1930 году по инициативе профессора Н. В. Розе, руководившего кафедрой земного магнетизма на нашем отделении и одновременно директора Института земного магнетизма, е стране началась Генеральная магнитная съемка. Она позволяла составить общую карту магнитного поля, необходимую для воздушной навигации (пилоты самолетов в то время ориентировались главным образом по магнитному компасу), обнаружить крупные аномалии земного магнитного поля, многие из которых были связаны с месторождениями полезных ископаемых.

Наша промышленность в ту пору еще не выпускала магнитных теодолитов и другой аппаратуры, необходимой для полевых работ. Поэтому для съемки собрали разнообразные приборы, имевшиеся в обсерваториях, университетских лабораториях и даже в музеях.

Были мобилизованы и все наличные, кадры магнитологов - немногочисленные сотрудники Института земного магнетизма, преподаватели университетов и мы, студенты-геофизики.

Мне поручили самостоятельную полевую партию, правда, в составе всего трех человек - рабочего, наблюдателя и меня. На должность наблюдателя я пригласил своего сверстника и приятеля - Всеволода Корочаровского, с которым вместе учился в вечернем художественном техникуме. Рабочего мы предполагали пригласить на месте.

Нам предстояло работать на Среднем Урале в районе к северу от Свердловска, простиравшемся примерно на 400 километров с юга на север и на 200 километров с запада на восток.

Мне дали карту с отметками мест, где следовало провести измерения, и документы.

Шла первая пятилетка. Повсюду с невиданным размахом строились первые крупные современные предприятия. В перспективе намечался широкий разворот всего народного хозяйства. Для правильного его планирования срочно требовались данные о природных ресурсах - месторождениях полезных ископаемых, режиме рек, количестве и качестве леса в различных районах и многие другие - и, наконец, основа всякого планирования - точные карты.

Во все уголки страны направлялись различные поисковые экспедиции и топографические отряды.

Генеральная магнитная съемка была частью этой обширной программы. Правительство уделяло очень большое внимание всем этим работам и всячески им помогало. Вот почему и наша крохотная партия была наделена большими полномочиями. Нам дали весьма серьезные, как тогда говорили, мандаты, и документы.

Один из них предписывал всем органам Советской власти оказывать нашей полевой партии всевозможное содействие, в частности выделять транспорт. Разумеется, речь шла о лошадях и подводах - автомобили были в то время еще редкостью. Другой, подписанный, как помню, заместителем наркома путей сообщения, поручал всем железнодорожникам отправлять нас без очереди на любых поездах - даже на товарных платформах.

Получен первый аванс - большие, по моим понятиям, деньги. Я тут же купил кожаную куртку и краги, плохонький одноствольный дробовичок и патроны к нему и почувствовал себя в полной готовности.

Вначале мы с Всеволодом направились в Свердловск, чтобы здесь, в Магнитной обсерватории, сравнить свои приборы со стандартными. Такую же сверку нам следовало произвести к по окончании работы.

В одном из пригородных колхозов, только что организовавшихся, нам выделили подводу с лошадью и Петра Дмитриевича Фролова - з качестве "водителя". Сеть дорог в южной части нашего района позволяла добраться на колесах до всех намеченных пунктов наблюдений.

И мы отправились в путь. Неизгладимое впечатление осталось от прекрасной природы Среднего Урала. Невысокие лесистые горы. Огромные сосны и густой подлесок, пронизанные яркими солнечными лучами. Быстро бегущие по каменистым ложам кристально чистые ручьи.

К вечеру мы старались добраться до какого-либо небольшого городка, села или лесного кордона, а очень часто ночевали в лесу под навесом скалы, укладываясь на упругий, толстый слой мха.

В памяти Петра Дмитриевича, как и других встречавшихся нам крестьян или лесников, были еще свежи эпизоды гражданской войны, длительное время бушевавшей в этих местах. Но главной темой разговоров был крутой перелом в жизни села и вообще всей жизни этого еще совсем недавно глухого края. В селе завершалась коллективизация. Во многих местах прямо среди леса, в горах вблизи богатейших рудных залежей разворачивались огромные стройки новых заводов.

Не раз перед нами открывалась их внушительная панорама. Но она была совсем не такая, как сейчас. Не было там ни столь привычных для нас мощных экскаваторов, ни бульдозеров, скреперов, кранов. Передовые по своей технологии и нередко самые мощные в мире предприятия сооружались примитивными дедовскими методами.

Но тачка, грабарка, лопата и мотыга в руках энтузиастов первой пятилетки делали чудеса и заложили тот фундамент, на котором развивается ныне все наше народное хозяйство.

Дедовской была и техника магнитных измерений. Конечно, данная мне карта была лишь примерной схемой. При выборе мест для наблюдений следовало учитывать местные условия. Однако, не имея достаточного опыта, я считал необходимым в точности следовать этой схеме и порою устанавливал приборы на крутом склоне горы или в болотной местности.

Прежде всего устанавливались две основательные треноги. На одной из них крепился магнитный теодолит, на другой - гальванометр. Теодолит позволял проводить также астрономические определения: всегда требовалось определить направление истинного меридиана, а иной раз, когда карта оказывалась неточной,- и координаты, то есть широту и долготу места. Затем в центре теодолита укреплялась коробка с магнитом, висящим на длинной тонкой шелковой нити. Он устанавливался по направлению магнитного меридиана, отклонение которого от истинного и требовалось определить. Следовало учитывать, что от изменения влажности и по другим причинам нить могла закручиваться и отклонять магнит в сторону. Это требовало специальной проверки.

Для определения величины горизонтальной составляющей вектора магнитного поля к теодолиту крепился второй магнит, который отклонял магнит, висящий на нити, на некоторый угол от направления магнитного меридиана.

Для определения "наклонения" вектора магнитного поля - его угла с вертикалью - в центр теодолита помещалась вращающаяся рамка с обмоткой. Ее вращение в магнитном поле Земли создавало в ее обмотке ток, измеряемый гальванометром. Наклоняя рамку и отмечая минимум и максимум гока, мы определяли "наклонение".

Нетрудно представить себе, насколько канительной была вся эта процедура, в особенности при ветре или дожде, под непрочным кровом палатки или в жару, когда внутри палатки температура поднималась до 30-40^° и, припав глазом к окуляру, регулируя обеими руками винты прибора, я не мог отмахиваться от слепней и комаров.

Упоминаю о таких подробностях потому, что с этого начиналась моя профессиональная работа геофизика-магнитолога. Магнитные теодолиты стали для меня основным инструментом на многие годы.

За две недели мы закончили маршрут в южной части района и замкнули его, повторив измерения в исходном пункте.

Западная граница района проходила по реке Чусовой, и мы решили опуститься вниз по ее течению. Распрощавшись с Петром Дмитриевичем, купили небольшую лодку и, погрузив в нее все наше имущество, отправились в плавание. Теперь это один из наиболее известных туристских маршрутов, но тогда эта изумительная по красоте река была пустынной. И тут нас подстерегла беда.

Тихим и теплым вечером третьего дня плавания мы расположились на ночлег на берегу у самой воды. Лодка почти со всем имуществом, полувытащенная на берег и привязанная к колу, находилась в нескольких метрах от нас. Утром она исчезла. В отчаянии я побежал берегом вниз по течению, надеясь на то, что она унесена поднявшейся водой. Всеволод пошел за помощью в ближайшую деревню, которую мы миновали в конце вчерашнего дня. Вскоре я увидел лодку, застрявшую на каменистом перекате. Бросилася к ней вброд и вплавь.

Большая часть нашего нехитрого походного имущества осталась нетронутой, а вот магнитный теодолит - похищен. Кому он мог понадобиться? По глухим деревням в этих местах ходили слухи, что геологи ищут золото, и скорее всего кто-то посчитал, что с этим прибором можно найти золото, а может быть, золото есть и в нем самом.

Пригнав лодку к месту нашего лагеря, поспешил в деревню. Председатель сельсовета и участковый милиционер помогли организовать поиски пропавшего имущества, прочесывая лес цепью вдоль берега. И через некоторое время я нашел один ящик с частями теодолита. Другого найти не смогли.

Тут участковый заподозрил, что все это я нарочно проделал, с тем чтобы поскорее прекратить работу, и на всякий случай посадил меня в камеру предварительного заключения.

Это был первый и, надеюсь, последний случай моего пребывания в заключении. Вскоре, разумеется, ситуация разъяснилась и претензии ко мне отпали. Однако теодолита все же не было, и работа, выполненная примерно наполовину, срывалась.

Ближайший городок, где был телеграф и куда нам должны были перевести из Ленинграда очередную сумму денег, находился примерно в 60 километрах. Я отправился туда пешком и на вторые сутки добрался. Деньги уже пришли, а через трое суток я получил ответную телеграмму от милейшего профессора Б. П. Вайнберга, остававшегося в это летнее время старшим в Институте земного магнетизма. Мне предлагалось сейчас же выехать в Ленинград и получить другой прибор для продолжения работы. Читатель может представить, с каким чувством облегчения и радости воспринял я это доверие к себе - в сущности, мальчишке-ротозею, не сумевшему сохранить ценную аппаратуру. Помчался всеми способами в Ленинград.

Вот когда пригодилось письмо заместителя народного комиссара путей сообщения.

Выделенный мне второй прибор был действительно музейным экспонатом - изготовленный еще в прошлом столетии громоздкий и тяжелый магнитный теодолит Гильдебранта. После проверки и наладки я отправился с ним обратно в ту деревню на Чусовой, где прервалась наша работа и где меня поджидал Всеволод. Мы продолжили плавание по Чусовой до Чусовского Завода (теперь город Чусовой). Однако лучшее летнее время было потеряно.

Частенько шли дожди, похолодало. Наиболее трудным был маршрут в северной части района. Здесь даже грунтовые дороги были редкими и нужно было двигаться вьючным караваном. Один из колхозов выделил нам пять лошадей и рабочего. Вот когда пригодились навыки, приобретенные во время краткой военной подготовки в артиллерийской части. Ее орудия передвигались конной тягой, и я, городской парень, научился там основам верховой езды и ухода за лошадьми.

Мы прошли около тысячи километров по глухим местам, часто переваливая через отроги Уральского хребта. Стало совсем холодно, и иногда в горах настигала метель.

Хотя и с некоторым запозданием против намеченных сроков, мы закончили работу, выполнив измерения на всех намеченных пунктах. Обнаружили несколько магнитных аномалий, которые представляли интерес для геологической разведки. Работа была признана хорошей. В обширном, примерно на 50 страниц, отчете я описал все наши приключения и был несколько обескуражен, когда профессор Н. В. Розе с улыбкой сказал, что для Бюллетеня Генеральной магнитной съемки следует изложить основную информацию на 2-3 страницах. Такой и стала моя первая научная публикация.

На четвертом - последнем в то время курсе - я, как и все мои товарищи, много думал о том, где работать после окончания университета. Можно было выбирать из многих и различных вариантов.

Продолжать Генеральную магнитную съемку? Я уже приобрел необходимый опыт и сноровку и мог направиться в любой район страны. Или пойти в одну из полевых партий, проводивших детальные магнитные съемки для целей геологической разведки?

А может быть, попроситься в аспирантуру? Все было доступно.

Но в этот последний год учебы меня привлекло другое - полярные экспедиции. Повлияли рассказы старших товарищей, учившихся на геофизическом отделении,- Михаила Емельяновича Острекина, Алексея Петровича Никольского - о работе на полярных станциях, о плаваниях в арктических морях.

Повлиял образ Нансена, приезжавшего в Ленинград в 1930 году,- мальчишкой я читал и перечитывал его прекрасные книги о дрейфе "Фрама".

А разве можно было без затаенного волнения видеть профессора В. Г. Богораза-Тана, этнографа, который провел долгие годы царской ссылки на Крайнем северо-востоке страны, изучая быт, язык, фольклор и даже технику шаманства чукчей и эскимосов? Зимой он выходил из здания университета, одетый в оленью, чукотского покроя кухлянку, и не с портфелем, а с рюкзаком за плечами.

До сих пор у меня хранится его книга, изданная в те годы,- "Чукчи", где подведены итоги многолетней работы ученого. А сейчас, читая последний роман известного чукотского писателя Рытхэу - "Конец вечной мерзлоты", действие которого относится к периоду становления Советской власти на Чукотке, я вновь встретился с его образом. Чукчи и эскимосы помнили в то время о справедливом и мудром Вэипе, сосланном за великое дерзновение - попытку свергнуть царя.

На семинарских занятиях я жадно слушал доклады о полярных экспедициях, которые проводились тогда нашими учеными. Например, рассказ участника экспедиции Г, Я. Седова художника Пинегина об итогах его последней экспедиции на Новосибирские острова. Экспедиции, которая месяцами в карбасах по Лене, а затем многие сотни километров на оленях только добиралась до места, где она построила в 1928 году полярную станцию.

Арктика тогда еще не имела той известности, которую приобрела позже - во второй половине тридцатых годов. Но тем более романтичным выглядел труд полярников - плавания на небольших шхунах среди льдов, долгие зимовки на Новой Земле, Вайгаче, Диксоне, встречи с белыми медведями, моржами. Айсберги и крутые обрывы ледников.

Специальность геофизика-магнитолога как нельзя лучше подходила для участия в полярных исследованиях - Руал Амундсен специально овладел ею, чтобы его поход Северо-Западным проходом на крохотной яхте "Иоа" и плавание на шхуне "Мод" с расчетом повторить дрейф "Фрама" принесли больше научных результатов.

Видимо, все это вместе взятое и определило мой выбор.

И вот теперь все, что виделось далеко впереди, приблизилось вплотную.

В тот самый зимний вечер произошло событие, предопределившее другой, не менее важный выбор, повлиявший на весь характер моей дальнейшей жизни,- первая встреча с Аней, А. В. Гнедич, ставшей менее чем через два года моей женой.

Она - лаборантка Главной геофизической обсерватории - вела с нами практические занятия по измерениям радиоактивности воздуха и наблюдениям за явлениями атмосферного электричества.

Закончив годом ранее Педагогический институт им. Герцена в Ленинграде, она не стала преподавателем литературы, а увлеклась работой в экспедициях и превратилась в хорошего геофизика-практика.

В помещении лаборатории профессора А. Б. Вериго, где за стеклянными дверцами громоздких шкафов виднелись многочисленные приборы, меня встретила девушка в потертом рабочем халатике. Когда я, осмотревшись, спросил, где нее тот научный сотрудник, который будет вести практические занятия, она с несколько озорной улыбкой ответила, что именно она и есть тот самый, хотя и не очень "научный", сотрудник. Полюбил ли я ее с первого взгляда? Нет. Но она мне очень понравилась и я с большим удовольствием приходил на практические занятия, которые и продолжались-то в общей сложности лишь несколько часов.

Мы все ее очень уважали и даже называли Анной Викторовной - вероятно, за отличное знание своего дела, за уменье втолковать в короткий срок все, что требовалось, за милый вид и за чувство юмора, с которым она относилась к своей роли наставника. Нам нравилась и ее подруга - быстрая, энергичная и решительная Надежда Владимировна Пабо, обучавшая вместе со своим медлительным и добродушным мужем Николаем Ивановичем Леушиным технике измерений атмосферного электричества.

Но к чему же нас готовили в Обсерватории?

1932-1933 годы были особым периодом в истории изучения Арктики. Международным объединением научных союзов этот период был объявлен Вторым Международным полярным годом. Первый состоялся в 1882-83 году.

Все участвующие в этом мероприятии страны обязывались построить дополнительные полярные станции, расширить программу работ существующих, организовать экспедиции в различных районах арктической области, для того чтобы одновременно, по согласованной программе, зафиксировать изменения погоды, колебания магнитного поля, полярные сияния, движение льдов в океане и другие геофизические явления. Наша страна принимала в этой программе активное участие и даже предоставляла ученым других стран возможность работать на наших полярных станциях.

Потребовалось быстро подготовить значительное число квалифицированных наблюдателей. Студенты старших курсов Гидрометеорологического института в Москве, специалисты физики и, естественно, геофизики приглашались для работы на полярных станциях.

Моя квалификация и специальность магнитолога позволили с полным правом войти в эту группу.

Здесь я встретил двух парней: Якова Либина - серьезного и энергичного, отличного организатора и вместе с тем предельно добросовестного исполнителя, имевшего к тому времени большой опыт комсомольской работы, и Виктора Сторожко - добродушного и веселого украинца, мастера на все руки. Оба они, соблазненные перспективой работы в Арктике, получили двухгодичный отпуск в Лесотехнической академии, студентами которой были. Отсюда началась дружба, связывающая нас троих (а теперь только двоих, Либина давно уже нет) на протяжении многих десятков лет.

Виктор Степанович Сторожко ныне старший инженер Института экспериментальной метеорологии в Обнинске под Москвой. На мой взгляд (и, вероятно, это только на мой взгляд), он по внешнему виду почти совсем не изменился, хотя ему, как и мне, уже под семьдесят. Не изменился и по своим человеческим качествам. Такой же работящий, изобретательный и такой же скромный.

Всю войну он прошел рядовым в пехоте, хотя достаточно было обратиться ко мне и он был бы переведен на службу по специальности - метеорологом. Лишь в самом конце войны удалось его разыскать, и последние месяцы он служил в отрядах, восстанавливавших метеорологические станции вслед за продвижением фронта.

...Здесь готовились аэролог Исай Гутерман и актинометрист Андрей Касаткин - студенты Московского гидрометеорологического института, также получившие отпуска для участия в программе Международного полярного года. Все мы четверо были назначены, как этого и хотели, на обсерваторию, что находилась на далекой Земле Франца-Иосифа.

И скоро состоялась встреча с нашим начальником. Не без некоторого трепета мы вошли в кабинет директора Арктического института - Р. Л. Самойловича. В старинном дворце - "памятнике старины" - эта комната была обтянута по стенам красным штофом. У стен стояли мягкие кресла и стулья. Выдавался вперед отделанный темным мрамором огромный камин. И громадный письменный стол с бронзовыми приборами. Мы скромно расселись на краешках старинных стульев. В кабинет вошел Папанин.

Небольшого роста, плотный, крепко сбитый, быстрый на ходу, простоватый на вид, но чрезвычайно внимательный, обладающий мгновенной реакцией,- недаром он был избран из многих кандидатов в начальники наиболее трудной и ответственной в ту пору полярной обсерватории - на Земле Франца-Иосифа.

Иван Дмитриевич сначала строго оглядел нас, затем дружески улыбнулся и попросту, с характерным украинским акцентом, шутливо, но придирчиво, стал расспрашивать каждого о его специальности, о прошлой жизни и работе.

- Все вы, ребятки, специалисты, много учились, но имейте в виду - делать будем все. И грузить, и строить, и бревна ворочать. Кормить будем вволю, но чтоб работали все как один. Кто боится - лучше уходи сейчас... И чтоб каждый знал свое дело. Наши профессора, вот уважаемый Владимир Юльевич, он сейчас расскажет - какие большие дела Арктический институт и его директор, Рудольф Лазаревич Самойлович, нам поручают. Чтоб наука у нас не страдала. Я сам буду вам помогать...

"Чтоб наука не страдала" - здесь в первый раз я услышал это выражение Ивана Дмитриевича. Этот его любимый лозунг. Он не только часто повторял его, но и со всей серьезностью, настойчиво, в любых условиях и обстоятельствах проводил в жизнь.

В разговор вступил Владимир Юльевич Визе - профессор, заместитель директора Арктического института, знаменитый, лучше сказать - легендарный человек, ведь он был одним из двух ученых, участвовавших в экспедиции Г. Я. Седова в 1912-1914 годах. Неизменно спокойный, предельно вежливый, мягкий и доброжелательный, он подробно пояснил нам задачи обсерватории.

Полярная станция в бухте Тихой на острове Гукера - одном из южных островов архипелага - была построена в 1929 году. Не только научные, но и политические соображения принимались при этом в расчет. Принадлежащие нашей стране край