Северный полюс 1977

Встреча была назначена в бухте Тикси 17 апреля. Я вылетел туда накануне из Якутска рейсовым самолетом. Как обычно, в Якутске держал отчет перед городским активом, выступал на предприятиях - кожевенном заводе, теплоэлектростанции, в пригородных совхозах - перед своими избирателями. Рассказывал о последней сессии Верховного Совета СССР, о своей депутатской и другой работе.

Выслушал много наказов избирателей. Пытаюсь сейчас, в полете, привести в систему все вопросы, которые возникли во время этой работы. Почти все наказы касаются строительства в Якутске, прежде всего жилищного, а также строительства культурных и спортивных сооружений.

Действительно, Якутск резко отстает в этом отношении от столиц других автономных республик и от своих собратьев - полярных городов, таких, как Мурманск, Норильск и Магадан. Строить здесь трудно, и пока строительные организации не приобрели опыт и не научились возводить здания на вечной мерзлоте, отпускаемые средства год за годом не осваивались. Финансирование постепенно снижалось. Но это время давно кончилось. Сейчас строители работают хорошо, создали промышленную базу по изготовлению деталей и систематически перевыполняют планы. А денег по-прежнему дают мало.

В городе пока не развертывается крупная промышленность, поэтому жилые и культурные сооружения строятся только за счет бюджета республики.

Здания строятся хорошие. Они стоят на столбах, и между полом здания и почвой остается около метра свободного пространства. Тепло от дома не проникает в почву, и мерзлота отлично держит дом любой этажности. Но строить надо гораздо больше. Много народу еще ютится в старых деревянных домишках, постепенно оседающих в тающую под ними почву.

Я постоянно обращаюсь в Госплан Российской Федерации и в Госплан Союза, поддерживая реальные планы строительства, намеченные Советом Министров, Якутской республики и строительными организациями. Кое-что получается. Но нужно более решительно ломать сложившуюся за последние годы ситуацию. Как бы этого добиться?

Есть еще одна важная для республики проблема - порт Тикси. В ближайшие годы в Якутии на базе открытых за последнее время месторождений руд, нефти и газа широко развернется строительство горнодобывающих и других промышленных предприятий.

К ним и от них пойдут миллионы тонн груза. С другой стороны, быстро растут возможности перевозок Северным морским путем - мощные атомные ледоколы, специально приспособленные для ледового плавания грузовые суда позволили сильно расширить период навигации. Она уже успешно осуществляется с запада в устье Енисея почти 8 месяцев в году. Скоро дойдет очередь до Лены и Колымы. Не так далеко и круглогодичное плавание по всей трассе. А порт Тикси способен сейчас обеспечить чуть больший грузооборот, чем 20-30 лет тому назад. И пока республике не удалось убедить Министерство морского флота СССР в необходимости его расширения. Мы с секретарем Якутского обкома КПСС Гаврилой Иосифовичем Чиряевым и председателем Совета Министров республики Иваном Ивановичем Петровым не раз обсуждали этот вопрос, бывали с Чиряевым у министра Т. Б. Гуженко и в Госплане, но пока еще не добились включения в план серьезного расширения грузооборота порта.

В республике постоянно возникают и другие серьезные вопросы, в решении которых мне следует принимать участие. Быстро, опережая ряд отраслей народного хозяйства - как и следует, по моему мнению,- развивается здесь наука. Строятся новые корпуса институтов филиала Академии наук, возглавляемого академиком Николаем Васильевичем Черским, не одно десятилетие работающим здесь. Но нужно поддержать некоторые исследования, например разработку мер по прогнозированию землетрясений на опасном в сейсмическом отношении участке БАМа и другие.

Когда я начинал работать в Арктике, было создано Главное управление Северного морского пути, своеобразная - не отраслевая, а региональная - организация, призванная заботиться обо всем на огромной территории Севера нашей страны. Почти вся Якутия попадала в район его деятельности. В своем районе - на пространстве в 7 млн. кв. км - оно занималось всем: исследованиями и освоением Северного морского пути, геологической разведкой, строительством портов и дорог, созданием поселков и городов, развитием промышленности, транспортом и торговлей, образованием и здравоохранением.

Оно имело права Народного Комиссариата, а по существу, его деятельность была гораздо более многогранной, чем любого из них. Оно должно было не только освоить Северный морской путь, но и дать сильный толчок всестороннему развитию всего Севера.

Центральный комитет Коммунистической партии и Советское правительство справедливо решили, что только сильная и всеобъемлющая организация сможет справиться с такой задачей.

Помню, что Главсевморпуть иногда сравнивали со знаменитыми Ост-Индской компанией и Компанией Гудзонова зализа, созданными Англией в XVII-XVIII веках для эксплуатации богатств Индии и Канады. Но какая между ними разница! Через ГУСМП государство вкладывало большие средства, чтобы обеспечить ускоренное комплексное развитие огромного края, подтянуть его до уровня других районов страны, с тем чтобы в результате этого стало возможным использовать его богатые ресурсы, привлечь их к строительству социализма во всей стране.

Ост-Индская компания и Компания Гудзонова залива имели целью скорейшее извлечение прибыли путем самой бессовестной эксплуатации богатейших природных ресурсов этих колоний и труда их населения. Это был упорядоченный, комплексный грабеж, а не строительство и развитие.

Главсевморпуть выполнил свою задачу. Он развивал край с севера на юг - от Северного морского пути вверх по течению рек, в глубину материка. А с юга шло, несколько медленнее, развитие народного хозяйства в его обычных отраслевых формах.

Через тридцать лет все созданное им разностороннее хозяйство уже не могло вмещаться в рамки одной организации. Поэтому в 60-х годах ГУСМП постепенно ликвидировали, все созданное им распределили между соответствующими отраслями народного хозяйства. Тогда и Гидрометслужба получила Арктический и Антарктический институт, полярные станции и дрейфующие экспедиции и все обязанности по прогнозированию погоды и ледовых условий в Арктике.

Ликвидация Главсевморпути - закономерный этап развития народного хозяйства, но кое-где на Севере стали ощущаться недочеты в координации действий между различными отраслями экономики страны. В этом направлении, по-видимому, прежде всего нужно усиливать деятельность советских организаций, Советов народных депутатов. Президиум Верховного Совета народных депутатов и его председатель - "президент" республики - Александра Яковлевна Овчинникова придают этому вопросу серьезное значение.

Приятно ощущать, что за последние три года я сработался с людьми, ответственными за состояние этой богатейшей по своим ресурсам, имеющей огромную перспективу развития республики, и стал здесь своим.

А сейчас направляюсь в Тикси, чтобы лететь оттуда на дрейфующие станции СП-22 и СП-23.

Не раз в последние годы бывал я на побережье Ледовитого океана, на дрейфующих станциях и каждый раз чувствовал себя счастливым, вновь вдыхая свежий морозный воздух, вновь слушая удивительную полную тишину - "белое безмолвие" Арктики, как выразился Р. Амундсен. И вместе с тем всегда было несколько грустно - и из-за вынужденной краткости пребывания, и от мысли, не в последний ли это раз.

Сейчас поздний вечер 16 апреля. В аэропорту меня встретил начальник Тиксинского управления гидрометеорологической службы Леонид Петрович Ананьев - уже немолодой, полный, весьма энергичный человек, связавший с Арктикой всю свою жизнь. Он начал свою работу в 1954 году па Земле Франца-Иосифа, на острове Рудольфа; ему было тогда 23 года-столько же было и мне, когда я работал там в 1933-м. С секретарём районного комитета партии, председателем райисполкома, знакомыми мне по прошлым визитам в Тикси, мы пошли на квартиру Леонида Петровича - поужинать.

Его жена уехала в Москву, и он сам хозяйничал в своей теплой и уютной двухкомнатной квартире. Долго сидели за большим блюдом жареной курятины, обсуждая тиксинские дела и мой дальнейший путь.

Возвращаться отсюда в Москву я намеревался через Северный полюс - вернее, через дрейфующие станции СП-23, СП-22 и Землю Франца-Иосифа.

Из Ленинграда в Тикси шел большой грузовой самолет Ан-12, заказанный Арктическим и Антарктическим научно-исследовательским институтом для доставки аппаратуры и продовольствия на дрейфующие станции. Он должен был прийти сюда утром 17-го. Там были товарищи, с которыми вместе мне предстояло лететь на дрейфующие станции.

Меня поселили в точно такой же, как у Ананьева, "гостевой" квартире в одном из типовых пятиэтажных домов, составляющих ныне поселок.

Проснувшись утром 17-го, услышал характерный свист ветра и шелест проносящегося снега, а выглянув в окно, убедился, что началась пурга.

Скоро пришел Ананьев и вытряхивая в сенях снег из одежды, сообщил, что аэропорт закрыт по крайней мере до вечера, а ленинградский самолет сел в Хатанге и пока ожидает там.

Ну что же. На то и Арктика. Я заранее был готов где-то пережидать непогоду. Преодолевая крепкий, но и не очень сильный - метров пятнадцать в секунду - ветер, мы с Ананьевым пошли к нему завтракать. Возвращаясь, я зашел в магазин и запасся продуктами. Теперь могу сидеть дома хоть несколько дней. Позвонил в Москву, поговорил с дочкой и сел за работу. Бабушка для таких случаев берет с собой вязание, а я - какую-нибудь рукопись.

Однако к 14 часам ветер ослаб, и сквозь несущийся снег я рассмотрел, что против моего окна вверх по склону метрах в двухстах находится здание детского сада и яслей. Туда уже потянулись папы и мамы с тепло одетыми малышами. А вскоре появились группы пяти - семилетних ребятишек.

Не обращая внимания на все еще значительный - метров десять в секунду - ветер и поземок, они бегали, кувыркались в снегу, скатывались по склону на санках и просто кубарем.

Вот так и живут в Тикси. Я вспомнил, как несколько лет назад в аэропорту Архангельска мне встретилась группа пассажиров, выходивших из самолета, только что прилетевшего из Арктики.

- Мама, смотри, какой здесь снег зеленый! - воскликнул такой же малыш, вероятно в первый раз в жизни увидев траву.

Ветер стихал, и видимость постепенно улучшалась. Следовало прояснить обстановку. Позвонил диспетчеру аэропорта и выяснил, что Ан-12 сесть здесь все еще не может. Он пошел на Якутск. Но Ил-14 мог вылететь отсюда. Поэтому, сговорившись по радио с товарищами, находившимися на борту Ан-12, решил вылететь вечером на Иле в Черский - поселок на Колыме, куда, по новому плану, должен был прийти из Якутска Ан-12. Отсюда всем нам предстояло лететь на СП-23 и дальше.

Войдя в самолет, я сразу почувствовал себя дома. Это была грузовая машина полярной авиации, налетавшая сотни тысяч километров над Ледовитым океаном. Как на всех таких самолетах, передняя часть представляла примитивную кабину для 6-7 пассажиров. В середине этого отсека - надежно закрепленный стол, в правом переднем углу - электрическая плита на две конфорки. Металлические стенки корпуса обтянуты синей байкой. Полотнище из этого же материала отделяет кабину от остальной части фюзеляжа, где укреплен большой желтый бак для дополнительного горючего и располагается груз.

Вскоре после взлета в кабине стало тепло, механик - он же в полете хозяин и, когда нужно, повар - поставил на плиту чайник, выложил на стол кружки, нехитрую снедь - хлеб, масло, консервы, сгущенное молоко - и приветливо пригласил поужинать.

За окном темная безлунная ночь, под нами низкие облака. Ничего не видно, но сейчас везде радиомаяки и другое навигационное оборудование и пилот уверенно ведет машину, частенько передавая управление автоматическим приборам.

До Черского около 5 часов хода. Можно спокойно читать, дремать, думать. И я думаю такие спокойные часы, когда мозг не загружен сутолокой текущих дел, моментально выходят на первый план чуть отступившие куда-то вглубь неизбежные мысли об Анютке.

9 января она умерла. Последние десять лет у нее чаще и чаще повторялись сердечные приступы. Было уже два инфаркта. Не раз "скорая помощь" забирала ее в отделение интенсивного лечения больницы. Поправлялась. Мы все старались побудить ее соблюдать предписанный врачами режим, и в какой-то степени она ему следовала. Но далеко не полностью.

Она никогда не могла сидеть без дела. Много работала в качестве лаборанта в новой для нее области - в геофизике, а когда я вернулся из экспедиции на Северный полюс, поступила на физический факультет Московского университета, чтобы как следует овладеть новой специальностью. Честно выполняла свой долг во время войны - строила убежища, оборонительные сооружения, сбрасывала с крыши зажигательные бомбы.

Закончила университет уже в Свердловске, куда была эвакуирована с семьей. Училась, имея на руках тяжелобольную мать и пятилетнего сынишку. Потом много лет преподавала в Московском университете на кафедре академика Д. В. Скобельцына. Когда подошел срок, ушла на пенсию. Но к этому времени дети стали взрослыми, появились внуки - хлопот ей всегда хватало.

И не жалея себя, она заботилась обо всей семье. Очень любила водить машину и делать любую физическую работу - дома или в саду на даче. Постоянно что-то чинила, чистила, полировала мебель, шила, выпалывала траву около цветов. Очень много читала.

У нее сохранились старые подруги - одни с ранней юности, другие со времени работы в университете. Заботилась и о них - кому-то надо достать лекарство, кого-то порадовать чем-нибудь приятным - купить что-то или просто испечь торт.

Ее дружелюбие, приветливость, очень тонкое и верное понимание людей привлекало к нам многих друзей. Ее любили не только дети и я, но буквально все хорошие люди, которые ее знали. А к плохим - к обманщикам, к лишенным порядочности - она была непримирима.

В сентябре 1975 года внезапно умер Евгений - наш старший сын. Умер от никогда у него не наблюдавшейся сердечной недостаточности, ночью, во сне. Он не проснулся и, видимо, не ощутил своей смерти.

Это было тяжелым ударом для всей нашей семьи, но для Анютки - совершенно непереносимо.

- Почему он? Ведь сейчас была моя очередь,- постоянно твердила она. Она всегда заботилась о нем, делала для него все, что могла, все, что было нужно. Но сейчас ей казалось, что она что-то не досмотрела, что-то упустила, чем-то повинна в его смерти. Она все время держала себя в руках и очень, очень редко я заставал ее в слезах, но эта выдержка давалась ей тяжело.

23 ноября 1976 года мы, как обычно, вместе с ребятами отметили 43-ю годовщину нашей свадьбы. Может быть, доживем и до золотой?

Мы хотели провести январь - время моего отпуска - в подмосковном санатории, как уже привыкли это делать каждую зиму. Впрочем, до 60 лет ни она, ни я в санаториях не бывали. С удовольствием предвкушали этот отдых - и для меня и, в особенности, для нее - от домашних хлопот. Но 24 декабря наступил очередной приступ. И, казалось, не очень сильный. Как всегда в такие моменты, после отъезда "скорой помощи", возникло острое ощущение пустоты и тревоги. Звонок в приемный покой. Доехала благополучно, помещена в палату интенсивного лечения, диагноза пока нет, состояние удовлетворительное.

Утром 25-го уже осмотрел лечащий врач. Возможен небольшой инфаркт, а может быть, всего лишь приступ стенокардии. Режим, на всякий случай, установили, как при инфаркте.

В последующие дни ее состояние постепенно улучшалось. Нас с сыном и дочерью пропустили к ней. Она лежала, но отнюдь не пластом, была оживлена, чувствовала себя хорошо. Надеялась на скорый перевод в обычную палату. Потом в больнице объявили карантин, и мы только переписывались - каждый день. Ее письма становились все более бодрыми. Она давала указания по различным домашним делам.

Два или три раза в день лечащий врач или дежурная сестра неизменно отвечали на наши звонки - состояние понемногу улучшается, 5 января собираемся перевести в обычную палату. Мы все больше надеялись, что и на этот раз все окончится благополучно и она вернется домой. Отпуск и санаторий отложены на март.

Но вечером 5 января сестра не стала отвечать сама, а позвала врача и та сообщила, что состояние очень тяжелое - видимо, только что разразился обширный инфаркт. "Можно прийти?" - "Да, конечно, какой уж тут карантин". И вот мы с сыном и дочкой вновь у ее постели в той же палате. Она в полубессознательном состоянии, но немножко говорит, часто и тяжело дышит.

Я не сразу соображаю, что мы в халатах и масках и ей нелегко нас узнать. Но дочку она определенно узнала. Почему у нее так ярко сверкнули глаза? Потом я догадался, что это были слезы. "Зачем они сейчас? - пробормотала Анютка.- Лучше завтра". Что она думала? Что завтра ей станет лучше или что завтра ее уже не будет совсем?

Ее не стало 9 января вечером. И опять мы с сыном и дочкой стоим в той же палате у той же постели. А ее уже нет. Осталось постепенно холодеющее тело.

Перечитываю ее письмо, написанное вечером 5 января за два часа до последнего приступа. Оно очень бодрое - опять различные советы мне и детям по домашним делам, продиктованные неизменной заботой о наших удобствах. И задорная приписка в конце: "Всем, всем, всем - мне только что сообщили, что завтра в палату поставят телефон, и тогда я буду сама давать вам ценные указания".

Ее нет. Но мы и теперь все время ощущаем ее заботу. Мы находим ее записки на пакетах, на чемоданах с редко употребляемой летней и зимней одеждой, с обозначением, что там находится. Все ее документы и бумаги в полном порядке, вот их перечень. Вот справка о том, когда и куда надо платить за квартиру, свет, как отдавать белье в стирку и т. п.

Она уже давно поняла, что может внезапно умереть, мужественно и спокойно готовилась к этому, И прежде всего стремилась подготовить, объяснить все, что нам может понадобиться без нее.

Конечно, мы прожили не такую уж короткую и, в общем, очень хорошую жизнь.

Были, разумеется, и невзгоды и трудности, но вместе мы держались крепко и они нас особенно не смущали.

Было и большое испытание, которое она помогла мне выдержать, вернее - обеспечила то, что мы вместе с нею его выдержали. Испытание столь рано и внезапно пришедшей славой, известностью, высокими постами.

Сейчас, пожалуй, уже можно сказать, что оно выдержано. А теперь - пусто.

Вновь и вновь возникает в памяти все это. И пусть всегда будет так. Я не имею права и не хочу ничего забывать...

Ровно рокочут моторы. Мы идем на восток - в ночь. "Евгений Константинович, еще чайку".- "Нет, спасибо, не хочу".

Отпуск я провел в марте в том самом санатории. Вскоре туда прибыл Иван Дмитриевич Папанин. Перед этим он около месяца лежал в больнице, лечился от сотрясения мозга - упал дома, открывая форточку. От болезни и долгого лежания сильно ослаб. Инструктор лечебной физкультуры Валентина Андреевна Собко, милейшая пожилая, но бодрая и крепкая женщина, бывшая фронтовичка, . держит его за плечи - учит ходить. Он едва переступает ногами, точно так же, как мой младший годовалый внук. Но это не старческая слабость - пока еще не старческая, слабость, а результат долгого лежания в постели. Это пройдет. (И это действительно скоро прошло, и сейчас он вновь в строю - на работе.)

- Ну, смелее, Иван Дмитриевич, вот вам палочка, ну, еще - левой, правой.

Он смеется, поругивается и, кренясь из стороны в сторону, продвигается по коридору. Пройти 15-20 метров непросто.

Наши палаты рядом. Я постоянно захожу к нему. Он все чаще и смелее пробирается, держась за стены, ко мне. У нас есть о чем поговорить, что вспомнить. Об ушедших женах. (Галина Кирилловна умерла, после очень длительной и тяжелой болезни, три года тому назад. Они с Иваном Дмитриевичем все-таки отметили золотую свадьбу.) О многих наших друзьях. П. П. Ширшова и Э. Т. Кренкеля тоже нет. Петр Петрович умер совсем молодым (как нам теперь кажется), в 1953 году, ему было 47 лет, а Эрнст Теодорович в конце 1971-го - немного не дожив до семидесяти.

Но не нужно думать, что экспедиция на Северный полюс - основная тема наших разговоров. Конечно, это было важное и очень значительное событие в нашей жизни. Но лишь одно из событий.

Иван Дмитриевич только что закончил интересную книгу воспоминаний о всей своей жизни. Она названа хорошо - верно и красиво: "Лед и пламень".

Сейчас он очень хочет, чтобы книга вышла в этом году - когда исполняется шестидесятилетний юбилей нашей страны и сорокалетний юбилей СП-1.

Она уже вышла - гораздо раньше этих моих записок, и, вероятно, многие читатели успели с нею познакомиться.

О деятельности Папанина до экспедиции на Северный полюс и во время нее я расскажу позже в этой книжке. А теперь мне вспоминаются события его жизни после 1938 года, когда мы возвратились с полюса. Сделано много. Окруженный исключительным вниманием всего народа, Папанин с честью завершил ответственнейшее задание. Может быть, отдохнуть, неторопливо пожиная лавры известности?

Нет.

Экспедиция на Северный полюс отнюдь не стала завершающим этапом его деятельности.

В 1938 году он назначается первым заместителем начальника Главсевморпути, а в 1939-м - начальником этой организации. Тогда, в сущности, только начался настоящий разворот его работы на посту организатора всего освоения Арктики, всей государственной деятельности, всей жизни людей, рассеянных на колоссальном пространстве Советского Заполярья.

На фоне огромной работы, проводимой Папаниным в Главном управлении Северного морского пути, не столь уж заметной представляется возглавлявшаяся им экспедиция на ледоколе "И. Сталин" зимой 1939-40 года. Она была предпринята для того, чтобы вывести ледокольный пароход "Г. Седов" из ледового плена.

А между тем это была очень трудная и серьезная задача. Шел двадцать седьмой месяц дрейфа корабля, захваченного льдами в море Лаптевых. Пока он находился в центральной части океана, оставшийся на нем небольшой экипаж мог чувствовать себя спокойно. Научные сотрудники и моряки вели разнообразные наблюдения и даже в случае гибели корабля имели достаточно материалов и оборудования, чтобы построить на льду домики и жить не хуже, чем жили мы на станции "Северный полюс".

Но наступило время, когда поврежденный льдами корабль вместе с дрейфующим льдом приблизился к Атлантическому океану. Нельзя было допустить, чтобы он вышел на кромку льда: здесь ему угрожали сжатия. Люди также оказались бы в опасности. Папанин должен был на наиболее мощном ледоколе того времени, врубившись в льды, подойти к "Г. Седову" и вместе с ним выйти на чистую воду. Это и было сделано. Тогда правительство наградило Ивана Дмитриевича второй Золотой звездой Героя Советского Союза.

А потом была война. Массовый героизм, невероятная энергия, полная отдача всего себя делу защиты Родины были характерны для всех советских людей в период Великой Отечественной войны. Однако и на этом фоне деятельность Уполномоченного Государственного комитета обороны контр-адмирала Папанина не может не вызывать восхищения.

В горящем Мурманске, под непрерывной бомбежкой гитлеровской авиации военная техника и снаряжение выгружались скорее, чем погружались в хорошо оборудованных и спокойных портах США и Канады.

И здесь, и в Архангельске, и в других местах Папанин, как всегда, умеет находить смелые и удачные решения. Со смехом вспоминает он один из эпизодов.

Несколько десятков танков выгружено с кораблей в Архангельске на правом берегу Северной Двины, для доставки по железной дороге на фронт их нужно переправить на левый берег.

Лед уже стал, паром не ходит, а для тяжелого танка лед пока слаб, хотя трактор пройти может. Как быть? Ждать нарастания льда, говорят специалисты-военные, не губить же танки. Но на фронте дорога каждая неделя.

Папанин приказывает соорудить из бревен платформу, тщательно промеряет толщину льда и, проверив расчеты, дает команду тащить платформы с танками на прицепе у тракторов через реку. Лед гнется и потрескивает, военные специалисты отказываются участвовать в этом деле и уходят. Вся ответственность на Папанине. Танки переправлены и пошли на фронт.

Он всегда берет на себя всю полноту ответственности, наилучшим, как всегда, образом выполняет порученную ему партией задачу.

Победа. Может быть, теперь отдохнуть? Да, Папанин, уже пожилой человек, с часто возобновляющимися сердечными приступами, уходит с поста начальника Главного управления Северного морского пути. На заслуженный отдых. Но ненадолго. Отдых не для него.

Очень скоро он появляется в Академии наук. Он берет на себя руководство совсем маленьким отделом в аппарате Президиума АН СССР - отделом морских экспедиционных работ. Задача отдела - обеспечивать работу морских экспедиций и кораблей Академии наук. А всего-то в Академии - один научно-исследовательский корабль дальнего плавания - "Витязь" да около десятка малых судов для работы в прибрежных водах.

Заведование таким отделом, как кажется, не может доставить больших хлопот.

Однако через несколько лет в Академии наук, а затем и в научно-исследовательских институтах Гидрометслужбы и других ведомств появляются океанские, специально предназначенные для научных исследований корабли. Теперь их десятки в нашей стране - десятки плавучих исследовательских институтов. Их несколько типов. Папанин, без всяких преувеличении, является инициатором и организатором создания наибольшего и наилучшего в мире научно-исследовательского флота Советского Союза.

Небольшой деревянный дом близ села Борок, недалеко от Рыбинска. Он завещан Академии наук ее почетным членом Н. А. Морозовым, известным революционером, долгие годы сидевшим в заключении в Шлиссельбургской крепости. Здесь разместилась крохотная ихтиологическая станция Академии наук. Два-три научных сотрудника неторопливо изучают рыбешек и всякую водяную живность. Как-то Пананину поручили проверить работу этой станции. И вот он берется за руководство станцией по совместительству и без какой-либо дополнительной оплаты. Президиум Академии наук охотно поручает ему эту работу. Почему не удовлетворить желание заслуженного человека? Может быть, и порядка больше будет на станции, и средств на ремонт достанет, и отдохнет во время охоты.

Однако Иван Дмитриевич держит в уме не охотничью избушку.

В стране разворачивается строительство мощных гидроэлектростанций с обширными водохранилищами-морями. Рыбинское уже построено - на берегу его оказался Борок. Каждое такое водохранилище - это суша, ставшая очень большим озером.

Образование подобного озера - не просто заполнение водой пониженных частей рельефа. Начинаются сложные биохимические процессы. Всплывают слои торфа. Грунт, затопленные деревья выделяют в воду различные вещества. Развиваются водоросли, огромные массы водорослей. Все это нужно знать и уметь рассчитывать наперед - иначе нельзя правильно, по-хозяйски использовать озеро-море, населить его подходящей рыбой, рассчитать и организовать новый биоценоз. Нужен институт для таких расчетов. Институт биологии водохранилищ - вот что на уме у бывшего матроса, ставшего государственным деятелем и исследователем.

Через несколько лет старожилы не узнают Борка. Я был там и в начале, и при завершении строительства. Крупные лабораторные корпуса, отличное оборудование, жилые здания, коттеджи, дороги, причал и небольшие суда для исследований. И сотни сотрудников, среди которых много видных биологов - докторов и кандидатов наук. Откуда они взялись?

История первого набора не лишена интереса. Был такой период в истории нашей биологии, когда некоторые руководители научных институтов стремились избавиться от лиц, причисленных к "морганистам" и "менделистам". Вот их-то и пригласил Иван Дмитриевич работать в новом институте. А множество других, в частности научную молодежь, Папанин привлек так же, как и для иных поручаемых ему дел,- умением зажечь интерес к проблеме, заботой об отличном оборудовании и условиях, своим примером, тем, что он есть он.

20 лет Иван Дмитриевич был директором этого института. Все так же - по совместительству с основной работой и без оплаты. Сейчас, когда ему за восемьдесят, годы начинают чувствоваться и он остался "только" на посту руководителя научно-исследовательским флотом АН СССР.

Это очень немногое из того, что можно о нем сказать. Читатели этой книги еще узнают кое-что о его делах в период нашей совместной работы в Арктике.

Я вспоминаю многие годы работы вместе с ним и под его руководством и, имея некоторые почетные, ценимые каждым советским человеком звания, горжусь не менее, чем ими, тем, которое дал нашей четверке народ,- званием "папанинца".

Он и сейчас, хотя и слаб физически, но по-прежнему неугомонен и энергичен...

Полет заканчивается - подходим к Черскому. Здесь уже поздняя ночь. Пора переодеваться в полярное обмундирование. Оно у меня с давних лет - кожаные брюки, унты