"Кэпсэ, догор"

От Таймыра до Чукотки, от Хатангского залива до низовьев Колымы протянулась неширокая полоса равнинных тундр: на морских побережьях, а также на ближайших к ним островах - арктических, южнее - мохово-лишайниковых и кустарниковых. Они разнообразны - к западу от Лены тундры относительно сухие, к востоку это край болот, озер и озерков, рек и речных проток. Здесь стоит сухое, теплое, а то и жаркое (по северным понятиям) лето, а зима - морозна, ветрена, малоснежна.

Это край рыбаков, оленеводов, охотников - якутов, эвенков, юкагиров, край, богатый и рыбой, и птицей, и зверем.

"Кэпсэ, догор" (говори, друг) - таково традиционное якутское приглашение гостя к разговору. Наверное, это было когда-то проявлением "информационного голода" - люди здесь жили вдалеке друг от друга, общались редко. Теперь, когда в каждой юрте рыбака и охотника, в каждом балке оленевода есть транзистор, когда он наполняет жилище и самой свежей информацией, и музыкой на любой вкус, "кэпсэ, догор" превратилось просто в приветствие.

"Кэпсэ, догор", - слышал я от хозяев юрт и в дельте Яны, и в низовьях Хромы, и на Новосибирских островах.

"Учугей, догор" (хорошо, друг), - отвечал я, пытаясь проявить свою воспитанность.

Этикет был соблюден. А потом шел разговор - об охоте и охотничьей удаче, о мамонтах, останки которых встречаются здесь в изобилии, о чудесней белой птице - стерхе и о легендарной розовой чайке.

Остров Большой Ляховский - самый южный из Новосибирских островов.

Остров Большой Ляховский

Глядя на него с воздуха, из вертолета, мы даже не верили, что здесь вообще что-нибудь растет. Его окружало холодное, забитое льдами море, и издали суша казалась однообразной бурой пустыней. Но первое впечатление было обманчивым. Под укрытием бугров-байджарахов, по долинам рек и ручьев нашлись и кустики камнеломок, и густые, как щетка, хотя и низкорослые, сизые поросли лисохвоста. Кое-где зеленели дерновинки осок, а болота серебрили головки цветущих пушиц. Внимательно присмотревшись, можно было найти и веточки ползучих ив, правда чахлых, с листиками размером всего лишь в спичечную головку.

Был конец июля, как-никак разгар лета. И хотя с моря дул пронизывающий холодный ветер, а в воздухе частенько порхали снежинки, все, что могло цвести, цвело, причем преимущественно желтыми цветами. На ветру трепетали крошечные полярные маки, а там, где они росли особенно кучно, склоны холмов даже расцвечивались лимонно-желтыми мазками. В местах более низких и влажных золотились куртинки цветущего крестовника. Там же, где еще ниже и сырее, были рассыпаны желтые цветы лютиков и печеночника.

В тот год пернатые и четвероногие обитатели острова не отличались обилием. Видели мы немногочисленных чаек, куликов, гаг, редкие пары пуночек и лапландских подорожников, выводки белых сов с крупными, уже полуоперившимися птенцами. Всего несколько раз промелькнул передо мной лемминг (вот почему таким пустынным был остров). Песец - владелец норы и наш сосед, следы нескольких оленей и, одинокого волка - вот и все о ныне живущих на нем зверях. Остатки же крупных, но вымерших зверей встречались здесь буквально на каждом шагу.

'Подросток' белой совы

Специально палеонтологией мы не занимались, однако в первые же дни у палаток выросла солидная куча костей, рогов, бивней. Были здесь части скелетов и диких быков, и овцебыков, и диких лошадей, но больше всего было мамонтов. Да и трудно было удержаться, чтобы не подобрать в маршруте покрытую бронзовым загаром бычью лопатку или рог, так хорошо сохранившийся. Кто-то не поленился принести найденный в тундре мамонтовый бивень весом полцентнера, а обломки бивня, лопнувшего вдоль, будто нарочно разрезанного, чтобы показать его строение, очевидно, лежали на месте нашего лагеря уже многие годы.

Итак, вещественные доказательства были налицо, но уж очень не вязались стада крупных, даже гигантских травоядных животных с этой скудной современной растительностью, да и вообще с суровой и небогатой природой. Словом, останки были как-то не к месту и невольно вызывали в памяти рассказы фантастов о пришествиях инопланетян.

Особенно впечатляли, конечно, останки мамонтов. И как было не вспомнить, что именно вокруг них столь безудержно разыгрывалась людская фантазия.

Хотя это с трудом укладывается в голове, но для наших далеких предков он был вполне земным, даже обычным зверем, как, скажем, песец, волк или северный олень. Люди охотились на мамонта и подолгу пировали у туши добытого зверя. Его кости и шкуру нередко использовали для устройства жилищ, а из прочных и упругих бивней выделывали копья, иглы, шилья, браслеты, да и много других полезных и красивых вещей. Первобытные охотники, возможно, поклонялись лохматому гиганту и уж во всяком случае, любили его изображать. Дошедшие до нас, например, на стенах пещер юга Франции и Урала рисунки мамонтов поражают своей живостью и точностью. Однако мамонты исчезли, а представления о них постепенно стерлись.

В китайских летописях за несколько столетий до нашей эры мамонт описывался гигантской подземной крысой. Рассказывалось, что, попав на дневной свет, он погибает. Возней этого чудища в его норах объяснялись землетрясения. В Древней Руси мамонта называли индриком или индером. И здесь тоже верили, что он живет под землей и даже прочищает там своим "рогом" (возможно, что и слово-то "индрик" происходит от слова "единорог") русла рек. Тем, надо полагать, определялись и целебные свойства дорогого снадобья - порошка из мамонтового бивня, и способность его "очищать" кровеносную систему.

Средневековые ремесленники и аптекари, имевшие дело с его бивнями, конечно, признавали в них особый сорт слоновой кости. Иными словами, в мамонтах давно уже угадывали слонов, однако либо приведенных далеко на север воинами Александра Македонского, либо занесенных сюда водами "всемирного потопа". Лишь В. Н. Татищев впервые признал, что этот слон некогда обитал там, где и находят его кости и бивни. Свои соображения - он назвал их "Сказания о звере мамонте, о котором обыватели сибирские сказуют, якобы живет под землею, с их о том доказательствы и других о том различные мнения" - Татищев опубликовал в 1730 году.

Казалось бы, теперь все прояснилось. Однако фантазия на мамонтовую тему не истощалась.

Еще до конца прошлого века на Дону бытовало предание, будто индер - это не что иное, как "великий змей". Однажды он надумал-де "перепить" Дон, но лопнул, а кости его разбросало далеко по округе. В фольклоре эвенков мамонту отводилась важная роль в сотворении мира: мамонт ("шэли") будто бы поднял бивнями из-под воды первозданного океана землю ("нянгня"). Эвенки считали его, следовательно, "устроителем Вселенной". Не отголосок ли это преклонения древнего человека перед мамонтом, своим современником? (Именно такое предположение высказал известный сибирский археолог В. Е. Ларичев.)

Удивительнее всего, что даже здесь, на Новосибирских островах, где нередко вытаивают части туш животных с мышцами, кожей и шерстью, местные охотники и сборщики мамонтовых бивней еще недавно были убеждены, что имеют дело с остатками громадного "водяного быка" (по-якутски - "у-кыла"), что живет он в море и дважды в день пьет морскую воду. Поэтому-то и вода в море то убывает, то прибывает.

В Ленинграде, в Зоологическом музее Академии наук, выставлено чучело мамонта. Гигант будто сидит в застекленной витрине, подогнув под себя передние ноги. Мамонта нашли в 1901 году на реке Березовке, в низовьях Колымы, а в 1902 году, под именем Березовского, он был помещен в Зоологический музей и стал его гордостью. На мамонте "родные" кожа и бурая шерсть. Как пишет участник раскопок туши, "его жилистое и поросшее жиром мясо на вид было столько же свежо, как и свежее промерзшее бычачье или конское мясо... Брошенное собакам мясо мамонта съедалось ими весьма охотно...". Мясо выглядело так аппетитно, что участники экспедиции колебались - не отведать ли его и им. Но не решились.

В зоологическом музее (Ленинград)

Мы с Володей Блиновым, напарником по маршруту, рискнули. Кусок передней ноги мамонта я нашел тогда на Бёрёлёхе, притоке Индигирки. Часть ноги, по-видимому, окончательно вытаяла и вывалилась из берегового обрыва всего несколько дней тому назад, а до этого долго выглядывала из земли. Ее успели основательно погрызть лисы, песцы, волки. Однако на ней сохранились и лоскут кожи, и порядочно мяса. Оно тоже выглядело свежим, слегка пахло сыростью, землей, но никак не тухлятиной. Цвет его был темно-красным, а на разрезе выделялись крупные грубые волокна мышц. Словом, на дегустацию мы решились без долгих колебаний. Кусок мяса был порезан на мелкие кусочки, а они в свою очередь посолены, поперчены и брошены в кипящее масло на сковородку. Увы, нас ждало разочарование. Дразнящего аромата жаркого мы так и не дождались. Кусочки мамонтятины странно растеклись по сковородке - куда только делись грубые мышечные волокна - и превратились в какую-то бурую, липкую замазку, вкусом и запахом напоминающую солидол...

Березовский мамонт был замечательной, но не единственной находкой. В 1707 году мамонтовую тушу обнаружили на Енисее, в 1787 году - на Алазее. В 1799 году труп старого самца вытаял в низовьях Лены; он известен теперь как мамонт Адамса (по имени адъюнкта Академии наук, раскопавшего тушу), и скелет этого зверя тоже выставлен в Зоологическом музее в Ленинграде. В общем к середине 20-х годов были известны 23 такие находки. Они случались и позже, и среди них особую известность приобрел мамонтенок Дима, или Киргиляхский мамонт. Целый, прекрасно сохранившийся труп мамонтового детеныша был вынесен на поверхность ножом горняцкого бульдозера. Произошло это в 1977 году в верховьях Колымы, на ручье Киргилях, у устья ключа Дима. Отсюда и два названия у мамонтенка.

Мамонты когда-то населяли почти всю Европу, Сибирь, северо-запад Северной Америки, и всюду здесь встречаются их останки. Однако, если в других местах это лишь кости и бивни, к тому же обычно плохо сохранившиеся, северо-восток Сибири подчас преподносит исследователям целые туши, и не только мамонтов, но и их современников и спутников, со всеми их внутренними органами, даже с остатками корма в пищеводе и желудке. Они-то, эти туши, что до наших дней хранила многолетняя, "вечная" мерзлота, и позволяют восстановить облик и образ жизни вымерших животных, даже природные условия той далекой поры.

О мамонтах написано множество книг и статей; одному лишь Диме посвящено около четырех десятков только научных публикаций. Проводятся специальные совещания и симпозиумы, организуются выставки, и все это - по проблеме мамонтов. В кругу ученых говорят даже о мамонтологии как особой отрасли палеозоологии и о мамонтологах - специалистах по этим животным. Неудивительно, что и самих мамонтов, и условия, в которых они жили, мы представляем теперь неплохо, даже лучше, чем некоторых современных зверей.

Эти слоны по строению тела ближе к индийским и были покрыты, особенно зимой, длинной, густой, рыжевато-бурой шерстью. Высота их достигала трех с половиной метров, а вес - шести тонн. У взрослых самцов изо рта выглядывали огромные, загнутые вверх и внутрь бивни. У самок бивни были тоньше и прямее. Короткие уши и густая шерсть, несомненно, приспособления к жизни в холоде. Впрочем, теплоизоляция их не была совершенной. Шерсть зверей, хотя и была длинной - на животе и боках достигала метра, - грела, как недавно выяснилось, неважно. Дело в том, что у мамонтов не было сальных желез, не было и мышц, поднимавших на холоде волосы. Этим мамонты отличаются от всех современных обитателей полярных стран и сходны, например, с южноамериканскими ленивцами - животными, очень чувствительными к низким температурам и влаге. Предполагают, что в холодную и сырую погоду шерсть этих слонов не только намокала, но даже смерзалась, и в этом, возможно, одна из причин сезонных перекочевок мамонтов: осенью и зимой - в лесную полосу и лесотундру, летом - в открытую тундру.

Перекочевки мамонтов могли быть связаны, конечно, и с поисками корма. Питались же они летом преимущественно травой и кустарниками, зимой - сухой травой, ветками кустарников и деревьев вплоть до сосны и лиственницы. Корма мамонту требовалось много, и прокормиться этим гигантам было нелегко: содержимое желудка и кишечника одной из туш, даже в подсушенном состоянии, весило более четверти тонны! Мамонты, по-видимому, нередко голодали, и тогда их выручал запас жира, накопленный, как у верблюдов, в горбе (самыми горбатыми поэтому были наиболее упитанные звери).

Добывая пищу, мамонт пользовался и хоботом, и бивнями. Судя по тому что бивни, как правило, сильно обтерты, а иногда и обломаны, звери разгребали ими снег, сдирали с деревьев кору, ломали ветки и даже разламывали при водопое речной и озерный лед.

Размножались эти слоны, очевидно, не быстрее их современных сородичей - самки приносили детенышей не чаще чем раз в три года, а взрослыми они становились лишь в десяти-пятнадцатилетнем возрасте. Долог ли был мамонтовый век? Прямого ответа на этот вопрос нет, но можно высказать некоторые предположения. На срезе того лопнувшего бивня, что лежал на территории нашего лагеря, было видно, что состоит он из многих, входящих один в другой конусов с толщиной стенок около полусантиметра. Пришлось мне видеть и другие лопнувшие вдоль и растрескавшиеся бивни, и во всех случаях картина оказывалась сходной^ Скорее всего каждый конус-это годовой прирост бивня, а поскольку в самом длинном из них (длина их изредка достигает четырех метров) могут поместиться шесть-семь десятков конусов, мамонты жили шестьдесят-семьдесят лет, то есть примерно столько же, сколько и современные слоны.

Установлено, что мамонты, в том числе и на севере Сибири, особенно широко распространялись в теплое - предледниковое время, 40-25 тысяч лет назад. Примерно 16-14 тысяч лет назад там, где они жили, сильно похолодало, корма стало меньше, и они встречались уже гораздо реже. И 13-9 тысяч лет назад - в конце последнего оледенения - мамонты повсеместно исчезли.

Что же с ними произошло? Отчего они вымерли? Как попали их трупы в мерзлый грунт тундры?

Предположениям на этот счет нет конца. Очевидно лишь, что причины их гибели в разное время и в разных местах не были одинаковы. На севере Сибири, как считает большинство исследователей, крупные травоядные животные вымирали главным образом при резких изменениях климата и ландшафтов. В других местах, например в Европе, в их истреблении большую роль играл человек. По мнению известного советского зоолога и палеонтолога Н. К. Верещагина, болота и топи, образовавшиеся на севере Сибири в конце последнего оледенения, и были теми ловушками, в которых вязли и часто погибали не очень-то поворотливые гиганты.

Затрудняли жизнь мамонтов глубокие снега, зимние оттепели и гололедицы - ведь шерсть зверей тогда намокала и смерзалась. Как считает Н. К. Верещагин, в этих местах самым трудным для них временем была зима и ранняя весна, именно тогда и гибло их больше всего. В начале лета талые воды сносили трупы мамонтов вместе с древесным хламом в низины. Здесь туши замывало илом, и в таких местах постепенно образовывались "кладбища" вымерших животных, залежи костей и мамонтовых бивней. Одно из них, быть может крупнейшее на сибирской земле, - бёрёлёхское. Мутный, сильно петляющий приток Индигирки подмывает здесь свой высокий левый берег, а это в основном лед, тоже мутный и серый. Река вымывает из него кости и разносит их по пляжу на протяжении сотен метров. Получается что-то похожее на палеонтологический музей под открытым небом: образцы в нем даже как будто рассортированы - выше по течению лежат крупные, ниже - мелкие. И, несмотря на то что летом и зверя, и человека нещадно грызут бёрёлёхские комары, что во всей округе вода мало пригодна для питья - она крепко отдает тухлятиной, так много в земле разлагающейся органики, а в реке, кроме того, вода почти густая от ила, - несмотря на это, "музей" не страдает от недостатка посетителей. В последние годы его навещают палеонтологи. Они, кстати, сильно поразрушили костеносный яр и тем самым "подрубили сучок", на котором держался "музей". Издавна сюда приезжали рыбаки, чтобы набрать подходящих костяных грузил для сетей (камня в этих местах не сыщешь). А когда-то, тысячелетия назад, на Бёрёлёхе было стойбище древних охотников - их каменные орудия тоже вымывает река. Возможно, и этих людей "кладбище" привлекало обилием и разнообразием материалов.

Кроме резкого изменения климата были и другие причины гибели зверей. Они попадали под оползни на берегах рек, увязали в иле, проваливались, как, например, мамонтенок Дима, в промоины в грунтовой льду. В большинстве случаев рано или поздно трупы их попадали в реки, и поэтому мамонтовые "кладбища" обычно оказываются приуроченными к речным долинам.

Как материал их бивни мало чем отличаются от слоновой кости. Они всегда высоко ценились, хотя трудно сказать, когда стали попадать в цивилизованный мир. Известно лишь, что на севере Сибири уже в XVI! столетии их собирали первые русские землепроходцы; еще раньше бивни мамонтов и моржей (наши предки не всегда их различали) поступали отсюда в Монголию и Китай, а древнейшие сведения о мамонтовой кости восходят еще к временам Плиния и Теофраста - к I столетию до нашей эры.

Мамонтовая кость прочна, красива, ее легко обрабатывать- пилить, резать, шлифовать. Как и столетия назад, сибирские оленеводы делают из нее застежки и другие части оленьей упряжи. Ножнами и рукоятками ножей из этого материала гордятся местные охотники. Тобольск и Холмогоры - старинные центры художественной резьбы из мамонтовой кости, а здешние мастера изумляли и продолжают изумлять ценителей ювелирной работы шкатулками, фигурками людей и животных, другими поделками, в которых искусство резчика удачно сочетается с его умением раскрыть благородство и изящество самого материала.

Как лекарство порошок из мамонтового бивня, быть может, еще не так давно использовался в народной медицине, а в наши дни бивни получили новое применение: как стойкий диэлектрик, они незаменимы в электронике.

"По всей Сибири, - писал известный русский мореплаватель Ф. П. Врангель, - особенно в северо-восточных и северных частях ее, в глинистых холмах, тундрах и на берегах рек находят множество мамонтовых клыков или рогов и костей. Лучшее время добывать сии остатки допотопных животных - начало лета, когда выступившие из берегов реки размывают щ прибрежные холмы. Тогда жители отправляются к изобилующим мамонтовыми костями местам и обыкновенно возвращаются с богатой добычей". Так собирали мамонтовые бивни полтора столетия тому назад, там же и так же собирали их в недалеком прошлом. К сказанному Ф. П. Врангелем можно лишь добавить, что особым изобилием бивней снискали себе славу Новосибирские острова - местные охотники звали их Мамонтовыми, - а среди них остров Большой Ляховский. Север Якутии вместе с прибрежной низменностью, Новосибирские острова и то пространство, что теперь занимают моря Лаптевых и Восточно-Сибирское, были когда-то единой сушей. Ее иногда называют "мамонтовым материком", остров Большой Ляховский - и по положению и по значимости - в таком случае центр, "столица" этого "материка".

Промысел мамонтовых бивней переживал времена и подъема, и спада. Вторую половину восемнадцатого столетия и весь прошлый век можно считать временем его расцвета. В среднем в год на северо-востоке Сибири добывали тогда по полторы тысячи пудов (двадцать пять тонн) бивней. В отдельные годы добыча промышленников (охотников) достигала двух тысяч пудов, в том числе на Новосибирских островах - двухсот пятидесяти пудов (четырех с лишним тонн).

Известны и имена купцов и промышленников, "мамонтовая кость и песцы... коим, - писал исследователь островов М. М. Геденштром, - вознаградили все употребленные для сего труды и убытки". Это были Иван Ляхов, в честь которого и названы острова, "передовщик" (старший) его артели Яков Санников, память о котором сохранилась в названии легендарной Земли Санникова, купцы Семен и Лев Сыроватские.

В начале текущего столетия с ростом цен на песцовые шкурки промысел мамонтовых бивней захирел. Огромные массивные бивни стало невыгодно вывозить с места находки на оленьей или собачьей упряжке. Перестал оправдывать промысел и ссуду, которую охотник получал у купца, а без средств нельзя было подняться в далекий и трудный путь.

Не сразу возродился промысел и в советское время. Еще недавно на склады якутских заготовителей, а отсюда к мастерам-косторезам в год поступало бивней не больше тонны. Между тем начавшееся в 20-х годах нашего столетия потепление климата захватило и север Сибири; почвенная мерзлота здесь стала разрушаться быстрее, и бивней, надо полагать, стало вытаивать больше. Однако этот "урожай" часто оставался неубранным. Пролежав несколько лет на солнце и ветру или вновь погрузившись в ил, бивни трескались, разрушались и постепенно превращались в труху. Разве что распиленными на чурбаки, как сувениры, их увозил в рюкзаках и баулах экспедиционный люд, увозили полярники и туристы.

Так было. А в 1983 году на складе Чокурдахского аэропорта мне бросилась в глаза большая куча, как показалось сначала, бурых коряг. Это лежали мамонтовые бивни - лишь часть добычи артели старателей. "Нивой" старателей были материковые тундры, а при уборке "урожая" и перевозках они пользовались уже не собачьими упряжками, а вездеходами и вертолетами, даже бульдозерами, а для размывания грунта - гидромониторами. Похоже, давний промысел теперь снова на подъеме.

Бивни собирали издавна и иногда помногу. Продолжают собирать их и теперь. Но вот что удивительно - "мамонтовый материк" не оскудевает, и "урожай", что родит эта земля, неизменно остается богатым. Таким же "урожайным" был и 1983 год. Остров к нашему приезду был уже основательно отутюжен вездеходами. Свежие следы гусениц встречались во многих речных долинах, и вездеходчики вряд ли упускали случай подобрать хороший трофей. Однако и мы видели по крайней мере десяток неплохих бивней, "родившихся" уже после того, как здесь побывали люди.

Подсчитано, что за два с половиной столетия на северо-востоке Сибири были собраны бивни, принадлежавшие по меньшей мере сорока шести тысячам (!) мамонтов (среднегодовая добыча составляла полторы тысячи пудов, или двадцать пять тонн, а средний вес пары бивней близок к восьми пудам, или ста двадцати восьми килограммам). Всего же, как предполагает Н. К. Верещагин, лишь за последние десять тысячелетий "мамонтового" времени на равнинах северо-востока Сибири жило не меньше сорока миллионов мамонтов. Сколько же их останков еще хранит земля!

Керны, взятые при бурении на острове Большом Ляховском и относящиеся к той поре, глубже чем на два метра пронизаны корнями трав, в них встречаются корневища березы, ольхи, ивы. Выходит, что мерзлота здесь не поднималась так высоко, как теперь, травостой был гораздо выше и гуще, росли не только кустарники, но и деревья.

Хотелось, конечно, представить себе, как выглядела тогда наша суша. И вот вроде бы это удалось.

Дело было в маршруте. Ветер стих, по тундре, быстро густея, пополз туман. Я убрал в рюкзак фотоаппарат, бинокль и устроился пережидать непогоду в нише - словно ее специально для того вырыли в стенке байджараха.

Туман становился все гуще. Казалось уже, что с неба упала большая копна ваты - сырой и липкой. В непривычную для острова тишину вплетались какие-то приглушенные звуки. Они, наверное, долго неслись "без пользы", не привлекая моего внимания. А услышал я их, будто очнулся, когда стадо подошло совсем близко. Обтекая ноги зверей, прерывал свое ровное журчание ручей; когда же мамонт выходил на берег, слышалось, как чавкает ил под его ногами. Послышались громкие шлепки - так бьют концом хобота о землю рассерженные самцы слонов. Донесся трубный рев взрослого мамонта, свист мамонтенка.

Туман медленно полз, то густея, то редея, и в его просветах стала угадываться картина, до того "слепленная" лишь звуками. Показался высоченный косматый зверь, за ним другой, третий. Плавно переступая ногами, они будто плыли над самой землей, а их длинная шерсть скользила по кустам, пригибая ветки своей тяжестью. Звери то скрывались в тумане, то выступали из него. Они шли и в то же время оставались на месте.

Где-то вдали утробно рыкнул пещерный лев (а он тоже жил здесь), возникли очертания лохматого приземистого зверя, похоже - носорога.

Стал, однако, задувать ветер, туман пополз быстрее, а затем и быстро поредел. Там, где только что был "носорог", появился байджарах. Байджарахами стало и "стадо мамонтов". Прерывистое журчание ручья на маленьком водопадике слышалось до тех пор, пока его не заглушил свист ветра. Раз-другой шлепнулись в овраг пласты подтаявшего дерна. Чирикнул сидящий рядом на кочке поморник...

Досадно, что все это было лишь наваждением, плодом тумана и фантазии. Очень жаль, что мамонты не живут больше на нашей планете. А ведь дожили же их современники - северные олени, овцебыки, да и сибирская дикая лошадь, возможно, сохранилась в облике своего домашнего сородича - якутской лошади.

По сравнению с концом "мамонтового" времени климат в Сибири стал суше, холоднее, уровень мерзлоты в почве поднялся, и мамонты, сохранись они до этих дней, возможно, чувствовали бы себя кое-где неплохо. Быть может, эти сильные, понятливые и миролюбивые звери стали бы здесь домашними животными, как и индийские слоны на своей родине.

Жаль, что мамонты не живут больше на планете, что они перевелись на своем "мамонтовом материке".

Сначала мне встретились следы. Один палец - спереди, два - под прямым углом к нему, по бокам, четвертый, маленький, зачаточный, - сзади. Каждый палец толщиной с человеческий, но вдвое длиннее. Несомненно, оставила их на илистой отмели большая птица. Но какая именно?

Следы были свежие и четкие, на некоторых хорошо оттиснулись даже морщины птичьей "ступни". Перепонок между пальцами не было. Значит, это был не лебедь.

Дело происходило в тундре Якутии, между реками Оленёком и Анабаром. Из крупных птиц здесь можно встретить разве что полярную гагару, но она не в состоянии разгуливать по суше так уверенно, да еще полуметровыми шагами, а кроме того, у нее на лапах, как и у лебедя, есть плавательные перепонки. Залетает сюда также орлан-белохвост, но ему нечего делать на топком иле, у него не такой широкий шаг, да и вообще это следы не хищной птицы. Но чьи же?

Шли дни. Время от времени мне вновь попадались загадочные отпечатки лап - и старые, полусмытые дождями, и совсем свежие. В одном месте встретилась целая россыпь этих следов. Они виднелись не только на речной отмели, но и на сыром прибрежном лугу; здесь птицы даже обронили несколько белых перьев. Но и вещественные доказательства тоже не давали ответа. А так как в здешних равнинных тундрах нет никаких укрытий, это было особенно странно.

"Ну где им здесь скрыться?" - думал я, в очередной раз просматривая в бинокль и небо, и сушу. Как-то мы повстречались с местным охотником - он пришел сюда поправлять песцовые пасти. Однако и старожил не смог рассеять мое недоумение.

Разгадка пришла неожиданно. Ранним утром меня разбудили какие-то необычные звуки, нежные и одновременно мощные, торжественные и волнующие, будто рожденные какой-то диковинной флейтой. Трудно было даже определить, где находится источник звуков - далеко или близко, на земле или в небе. А когда я расстегнул вход палатки, то замер...

На бугре среди болота, шагах в пятидесяти от меня, разыгрывалось удивительное представление. Пять стройных, белоснежных птиц ходили по кругу одна за другой, то убыстряя, то замедляя шаг. Временами они останавливались и церемонно приседали, сгибая свои длинные ноги, затем выпрямлялись, распускали крылья и начинали кланяться друг другу либо отвешивать "общие поклоны", направив головы в центр круга.

Птицы подпрыгивали чуть ли не на метр, замирали на месте, подняв головы и плотно прижав к телу крылья, - в это время и неслись их диковинные клики, - опять начинали "водить хоровод", проделывали какие-то другие танцевальные движения, и казалось, что разнообразию их нет конца. Это был действительно какой-то цельный, законченный танец; поражали в нем пластичность танцоров и согласованность их действий, словно у них был свой дирижер.

Так вот чьи следы не давали мне покоя! Это стерх, белый журавль (по-якутски - "кыталык"). Недаром эта птица считается в Якутии олицетворением красоты, изящества, недаром ей посвящено так много легенд, песен, стихов и с ней связано так много названий рек, озер, урочищ.

Эти мысли мелькали у меня в голове, пока я поспешно вытягивал из-под спящего товарища телеобъектив и прилаживал его к фотоаппарату. Все это удалось сделать быстро. И, тем не менее, я опоздал. Птицы либо заметили движение в палатке, либо услышали шорох, а может быть, просто подошло время их отлета, и они взмыли в воздух. Кричали стерхи и на лету, однако это были совсем не те звуки, что разбудили меня: было теперь в них что-то о