Чумы на горизонте

Изображение на карте этого полуострова, длинного и узкого, напоминает палец. "Палец" указывает точно на север, а одновременно и на свой отпрядыш - остров Белый. Когда летишь над полуостровом на самолете, кажется, нет ему края. Не случайно ненцы назвали его Ямал - "конец земли".

С юга на север Ямал протянулся без малого на восемьсот километров. Расстояние большое. Но с самолета видишь под собой вроде одно и то же - равнинную тундру; нет на Ямале не только гор, но и мало-мальски солидных увалов. Всматриваясь внимательнее, конечно, замечаешь и различия. На юге, по долинам рек, сюда еще проникают леса - ельники, лиственничники, березняки, но вообще это край кустарников, главным образом ивняков. Средняя часть полуострова покрыта мохово-лишайниковыми тундрами. Здесь особенно много озер - и больших, и малых, кроме того, много болот, как и на юге Ямала. Север полуострова - это относительно сухие арктические тундры.

По существу то же самое можно увидеть и на соседних с Ямалом Гыданском и Тазовском полуостровах (на Тазовском нет только арктических тундр). Разница заключается лишь в том, что на Ямале лучше прослеживается широтная поясность; ямальские тундры как бы лучше организованы, а потому и более представительны.

Спокон веков характерной принадлежностью здешнего пейзажа были темные треугольники чумов и россыпь светлых точек - оленьих стад на горизонте, бесконечная вязь олень - их троп по всей тундре.

Ямал - старейший и один из основных, как в нашей стране, так и в мире, очагов северного оленеводства.

Нет, наверное, на свете более полезного домашнего животного, чем северный олень. В самом деле, он может нести на себе вьюк или всадника либо тянуть сани, причем для него практически не существует бездорожья. Олень преодолевает и топкие болота, и рыхлые снега, даже широкие водные рубежи - реки, озера, морские проливы.

Мех телят и оленей-подростков - лучший материал для одежды северян. Шкуры взрослых оленей идут на покрышку к чумам и ярангам, на шитье спальных мешков, используются как подстилка в жилищах. Шкура с жестким, грубым волосом, снятая с ног (камус), идет на шитье обуви и рукавиц; подошвы для зимней обуви шьются из "щеток" (шкуры, снятой с нижней части суставов ног) и "лбов". Нитки, ссученные из оленьих сухожилий, необыкновенно прочны и не преют от сырости. Мясо оленя - признанный деликатес, высоко ценится и вкус оленьего молока. Съедобны, впрочем, не только его мясо, молоко и жир, но и кровь, содержимое рубца, молодые, еще не затвердевшие рога. В общем, если учесть, что шерсть оленя - ценное техническое сырье, что из его костей вытапливают жир, что рога, некоторые кости и даже копыта используются на разные поделки, можно сказать, что практически все части оленьей туши находят себе применение в хозяйстве. И это еще не все. Из молодых неокостеневших рогов северных оленей недавно стали получать препарат рантарин - аналог легендарного пантокрина. Рантарин высоко ценится, и стоимость оленьих рогов иногда может превышать стоимость всей оленьей туши.

И быть может, самое главное: северный олень круглый год живет под открытым небом и питается только подножным кормом. По существу лишь с его помощью, за счет разведения домашних оленей или промысла оленей диких, человек в состоянии использовать растительность громадных по площади северных пастбищ, вовлечь их в хозяйственный оборот.

Все это - "лицевая сторона медали". Есть, конечно, у нее и обратная сторона. Олени пасутся "на ходу", даже "на бегу". Останови их, не позволяй им идти, бежать, они быстро выбьют пастбище, будут голодать сами, да и растительность здесь уже не восстановится. Иной раз стадо за день проходит больше десятка километров, а за сезон - не одну сотню. Со стадом и с той же скоростью, конечно, движутся и пастухи, а кочевая жизнь на Севере нелегка.

Считается, что северный олень первоначально был приручен обитателями Саянских гор, причем использовался ими только как вьючное животное. Переселившиеся отсюда на север Западной Сибири древние самодийцы - предки современных ненцев принесли с собой и навыки оленеводства, но в тундре уже стали запрягать оленей в сани. С севера Западной Сибири оленеводство распространилось и на запад - вплоть до Кольского полуострова и севера Скандинавии и на восток - вплоть до Чукотского полуострова. В наши дни разведение домашних оленей представляет на севере Евразии (в Северной Америке широкого распространения оно не получило) важную отрасль хозяйства, а наибольшее количество этих животных, почти два с половиной миллиона голов, насчитывается в СССР.

Кочевая жизнь оленевода нелегка. Она была бы даже немыслима, не будь человек так оснащен. Начать хотя бы с традиционного разборного жилища. У ненцев это чум. Составляют его три-четыре десятка пятиметровых шестов, покрышки- зимой Из оленьих шкур, летом из брезента, сукна или тоже шкур. Наконец, "пол" - маты из ивовых веток, несколько досок и, конечно, оленьи шкуры. Прежде и тепло, и свет в чуме давал костер, теперь оленеводы возят железную печку, а ее длинная железная труба выглядывает вместе с концами жердей с верхушки чума. Вот и все детали. На постройку такого жилища уходит всего полчаса, на разборку - и того меньше. В нем могут разместиться и жить и две, и три семьи, к тому же всегда находится место для гостей.

Сильная пурга приносит в тундре много бед: ветер нередко опрокидывает жилые вагончики, автобусы, заносит снегом двухэтажные здания. Но никто не помнит случая, чтобы в пургу опрокинулся чум, чтобы ветер разметал, казалось бы, такие непрочные стенки, завалил чум снегом. Конечно, все это при одном условии: если части чума и сделаны, и собраны по всем правилам. Мне не раз приходилось "пурговать" в нем. Пока топится печка, здесь тепло, светло от свечки или керосиновой лампы, из котла разносится аппетитный запах вареной оленины. И хотя под ударами ветра прогибаются и скрипят шесты, скрежещет и звякает печная труба, невольно забываешь, что за тонкой меховой стенкой бесятся снежные вихри, что там светопреставление.

Чум существует уже многие столетия, если не тысячелетия, и тем не менее он не устарел. И практики, и теоретики- архитекторы, конструкторы - пытаются создать более удобное, более современное жилище для оленеводов. Многие опытные образцы проходили испытания, но не выдерживали их. При сравнении с ними чум неизменно выходил победителем. Больше того, его "акции поднимаются". Идея чума легла в основу конструкции палаток для безлесных местностей, и такие палатки завоевывают все большее признание. В распоряжении оленеводов есть теперь и радиостанции, и портативные электростанции, но и они, как правило, размещаются все в том же чуме.

Лучше традиционной не придумаешь и одежды для оленевода, хотя такие попытки тоже были. Ненцы мало ходят пешком, гораздо больше и чаще ездят на санях. Поэтому их одежда, может быть, и длинновата, и тяжеловата, но прекрасно защищает человека от непогоды, особенно от холода. В ней, если случится нужда, можно переночевать в тундре, под открытым небом, в любой мороз. Не случайно ненецкие малицы (рубашки мехом внутрь), гуси, или совики (шубы мехом наружу), пимы (меховые сапоги), тобоки (меховые "галоши") и либты (меховые чулки) носят зимой русские охотники, многие работники полярных станций, а в тундровой "глубинке" - почти каждый командированный.

В хозяйстве оленеводов нет ничего лишнего. Зато любая вещь-совершенство. Что ни возьми - хорей (другое его название - тюр) - шест, которым погоняют оленей, оленью сбрую и, конечно, сани, к ним "ничего не прибавишь" и от них "ничего не убавишь". На санях ненцы ездят круглый год, поэтому они прочны, надежны, хотя и без лишнего запаса прочности, и притом изящны. О совершенстве здешних саней (по-ненецки - "хан") в какой-то мере свидетельствует и их "узкая специализация". Они разделяются на мужские и женские (женские выше, шире, имеют на сиденье не только заднюю, как мужские сани, но и боковую стенку), на легковые и грузовые, в том числе на предназначенные только для перевозки шестов чума, только для перевозки дров, ларя или сундука с продуктами.

Верные помощники оленевода - небольшие пушистые лайки. Их работа - собирать в стадо отстающих или разбредающихся оленей. "Аррь-аррь" - слышится время от времени обращенная к ним команда пастуха. И собаки срываются с мест, мчатся вдоль края стада, догоняют и поворачивают назад отбежавших животных.

Однако оснащение, собаки - это еще не все. Не был бы ненец хорошим оленеводом, не будь его опорой многовековой опыт тундровиков, его предков, - от них, конечно, и совершенство его оснащения. Отражение этого опыта - удивительная способность пастуха узнавать "в лицо" каждого оленя, хотя в стаде их может быть несколько тысяч, способность хорошо ориентироваться в тундре (впрочем, и здесь бывают исключения), знание и использование народных примет, наконец, множество и разнообразие слов, обозначающих разные группы оленей, состояние их пастбищ, состояние снега, погоды, словом, все то, что окружает здесь человека, от чего зависит успех его труда. Северное оленеводство, вероятно, всегда будет в тундре важной отраслью хозяйства, а опыт поколений оленеводов останется его опорой.

Почва в тундре, если это только не голый, бесплодный ее участок и не залитая водой низина, во всех направлениях проточена норками, изборождена канавками - бывшими норками. Это результат деятельности леммингов - тех грызунов, от обилия которых прямо или косвенно зависит благополучие местных пернатых и четвероногих обитателей, даже сам облик тундры.

На севере Евразии обитает несколько видов леммингов: норвежский (он встречается только в Скандинавии и на Кольском полуострове), сибирский (его называют также обским), копытный и очень близкий к нему лемминг Виноградова, который живет на острове Врангеля. У всех леммингов плотное телосложение, короткие ноги и хвост, маленькие, скрытые в меху уши, сходное строение зубов, все они примерно одинаковых размеров (средних между мышью и крысой). Зоологи относят их к подсемейству полевок семейства мышеобразных. Русские охотники обычно зовут их просто мышами. По-ненецки лемминг - "нисе", что тоже значит "мышь".

Сходство леммингов не ограничивается перечисленными признаками. Количество этих зверьков необычайно резко изменяется по годам. Одним летом их бывает очень много. Лемминги непрестанно снуют перед человеком, то и дело выскакивают из-под ног, с визгом кидаются на сапоги, на собаку или оленя. Даже ночью, во сне, продолжает беспокоить их мельтешение. Но на следующий год там же можно пройти десятки километров и не встретить ни одного лемминга, не найти ни одной жилой их норки.

Большие колебания численности от года к году - характерная особенность всех видов леммингов, но наиболее свойственны они леммингу сибирскому. При среднем его "урожае" на одном квадратном километре тундры можно насчитать пятьсот-шестьсот зверьков. При "пиках" .численности, которые случаются через три-четыре года, количество их возрастает во много раз. Подсчитано, например, что только одна семья белых сов (а это далеко не единственный потребитель леммингов) поедает за весну и лето около двух тысяч зверьков, причем вылавливает их с площади лишь в один-два квадратных километра и не опустошает сколько-нибудь заметно своих охотничьих угодий!

С обилием леммингов в тундру приходит "Великий праздник жизни". В "мышиные" годы бывают сыты, успешно размножаются и выкармливают потомство не только мышееды, такие, как белая сова, поморники, мохноногий канюк, песец. Не упускают случая поймать и проглотить зверька даже такие вегетарианцы, как гага-гребенушка, белый журавль-стерх, северный олень. В "мышиные" годы особенно успешно размножаются гуси и утки, мелкие пернатые - кулики, лапландские подорожники, тундровые жаворонки, поскольку главный их враг-песец кормится теперь почти исключительно леммингами.

Стерх

Казалось бы, нет и не может быть связи между "урожаями" грызунов и количеством пуха, заготавливаемого в гагачьих колониях, ведь гаги гнездятся на изолированных островках, и песец им в общем-то не страшен. Но такая связь существует. Меньше всего собирают пуха - а это значит, что гаги бедствуют, - в те годы, когда в тундре мало леммингов, но встречаются белые совы. За неимением другого корма пернатые хищницы разоряют много гагачьих гнезд. Больше же всего пуха заготавливают в годы обилия леммингов.

Сам лемминг кормится, с короткими перерывами, и днем и ночью. За сутки он съедает вдвое больше, чем весит сам: около ста граммов, а за год - около пятидесяти килограммов растительных кормов - стеблей и листьев трав, кустарничков, кустарников. Естественно, что в "мышиные" годы воздействие зверьков на тундровую растительность бывает хорошо заметно. Особенно сильно они выкашивают поросли пушицы по низинам. Это их зимние пастбища. Грызуны во всех направлениях пробуравливают здесь снег и, бывает, начисто выстригают пушицу. Поскольку их снежные ходы идут над самой землей, зверькам достается наиболее питательная - прикорневая часть растений. Оставшиеся в снегу "вершки" талые воды сносят весной в грядки и кучи, и такое "лемминговое сено" кажется делом человеческих рук.

Лемминги не только выедают тундровую растительность, но и изменяют ее. Та же пушица бывает зимой настолько сильно выстрижена, что и на следующий год после "пика" численности зверьков не цветет, а образует лишь вегетативные побеги. В местах, где почва наиболее удобрена грызунами, образуются небольшие "оазисы" с растительностью, похожей на луговую. Не исчезает бесследно и "лемминговое сено". Его скопления нередко превращаются в торфяные бугры, кладут начало образованию особого "мелкобугорчатого" рельефа.

Но наступает день, когда зверькам становится тесно и голодно, их охватывает неодолимая страсть к переселению. Чаще случается это весной, и, по всей вероятности, кроме голода путешествовать их вынуждают талые воды. Иногда лемминги собираются в большие полчища, смело, а вернее, безрассудно пускаются вплавь через широкие реки и озера, поднимаются высоко в горы. Однако скорее можно увидеть переселенцев-одиночек, как это было, например, в 1960 году в устье Хромской губы, на севере Якутии. Вот выписки из моего дневника:

"16 мая. Максимальная температура воздуха в его приземном слое-10°. В низинах, где самый глубокий снег, много выходов леммингов, хотя самих зверьков не видно. Вокруг базы, в радиусе трех километров, два гнезда белых сов и жилая нора песца.

17 мая. 0°. В низинах стало больше выходов леммингов на поверхность.

18-23 мая. Пурга, наблюдения не велись.

24 мая. -8°. Выходов леммингов на поверхность в низинах нет, но на склонах, чаще в их верхней трети, выходы появились. В низине пробит шурф; глубина снега 80 см, пушица практически вся выстрижена грызунами.

25 мая. 0°. Продолжается прилет чаек-бургомистров. Гнезда белых сов встречаются почти через каждый километр, и у большинства гнезд лежат пойманные, но не съеденные лемминги.

28 мая. 0°. Снег заметно оседает, на возвышенностях появились первые проталины. На склонах много следов леммингов.

29 мая. -2°. Лемминги (сибирские) начали встречаться на поверхности снега. Появились поморники и серебристые чайки, продолжают прилетать чайки-бургомистры.

30 мая. 3°. Снег тает. Над проталинами кружатся и ловят леммингов серебристые чайки.

31 мая. 4°. Сильно тает. Количество серебристых чаек и бургомистров увеличивается.

1 июня. 8°. Тает очень сильно. Лемминги (почти только сибирские) собираются на вершинах бугров и увалов, но там, где еще есть снег. Местами под снегом - сплошь зверьки; их норки в грунте забиты льдом. Над скоплениями леммингов вьются хищники, особенно много серебристых чаек. На проталинах много трупов леммингов со следами ударов клювом.

3 июня. 8°. Снег остался только в низинах, лемминги мечутся по тундре. На обнажившихся склонах пушица и осока сильно выедены грызунами.

5 июня. 5°. Снега на равнине нет. Норки леммингов по южным склонам начинают оттаивать. Там же держится и большинство зверьков, но укрытий хватает пока лишь немногим.

6 июня. 8°. Началось переселение леммингов на запад через Хромскую губу (ее ширина здесь около пяти километров). Зверьки бегут поодиночке, редко - парами.

7 июня. 10°. Вскрылись ручьи. На льду губы масса леммингов, преимущественно молодых. Среднее расстояние между бегущими зверьками - пятьдесят метров. Сегодня они бегут не только с востока на запад, но и с запада на восток (таких меньше). Путники иногда сталкиваются буквально нос к носу, но затем каждый продолжает бежать в свою сторону. В тундре лемминги мечутся среди снежной каши. Здесь все время в поле зрения десятки зверьков, слышен их несмолкаемый писк. У гнезд серебристых чаек много обезглавленных, но несъеденных грызунов. Над губой снуют стаи поморников и прочих чаек; птицы непрестанно пикируют и хватают леммингов.

9 июня. 7°. Среди полузатопленной тундры мечется масса зверьков. Переселение их через губу продолжается, но сегодня "путешественников" меньше. В тундре масса гнезд поморников, серебристых чаек и бургомистров.

10 июня. 10°. Склоны увалов обсыхают, норки леммингов освобождаются от льда. Зверьков на поверхности тундры немного, переселение их через губу почти прекратилось".

Летом в такие годы положение зверьков как будто упрочивается, леммингов становится все больше, но осенью на них обычно находит мор. Причины их гибели бывают разными, но вымирание зверьков будто предопределено заранее. Если в такое лето поймать лемминга, то, несмотря на заботливый уход и обилие корма, осенью он, как правило, погибает.

"Праздник жизни" заканчивается. На следующий год по тундре бродят голодные бездомные песцы, и редкой пичуге удается вывести, а тем более вырастить птенцов. В такое лето не увидишь здесь белой совы, редки поморники и канюки. Тундра кажется опустевшей, онемевшей.

Вспышки размножения леммингов бывают иногда и на небольших пятачках. Обнаружить такие скопления тогда можно только случайно либо выискивать с самолета; их выдают сгущения белых точек - сидящих у гнезд белых сов. Но чаще "урожаи" грызунов происходят на больших пространствах тундр, как, скажем, было в 1973 году на всем Ямале или в 1979 году - на всем полуострове, кроме его крайнего юга. Иногда же лемминги размножаются сразу на громадных площадях. Например, летом 1946 года их было множество и на Большой, и на Малой Землях, на Ямале, Гыданском полуострове, Таймыре, на большей части севера Якутии. Причины таких вспышек до конца не выяснены. Неудачными оказались попытки связать их только с погодой, с обилием кормов, численностью хищников, с активностью солнца. Более вероятно, что они зависят от сочетания многих причин, в том числе обусловлены и плодовитостью самих животных. Плодовитость же леммингов очень высока. Подсчитано, что потомство от одной пары, даже если половина его погибнет, составит через три года около сотни зверьков!

Копытные лемминги обитают в более сухих, возвышенных участках тундр. Здесь, конечно, меньше корма, и в первую очередь поэтому копытные лемминги никогда не размножаются в таком количестве, как сибирские. Снег в таких местах неглубокий, но очень плотный, к тому же и зимой зверьки часто показываются на поверхности. В прямой связи с их образом жизни и зимний облик животных - длинный белый мех и "копытца" - разросшиеся когти средних пальцев на передних ногах.

Несхож и их характер. Если сибирский лемминг - зверек беспокойный, нервный, даже злобный, то копытный скорее флегматик и "добряк". Поймаешь его - он не кусается, спокойно сидит в руке. Посадишь в карман - сидит и там: смирно, терпеливо. Не раз копытные лемминги приживались на базе в наших экспедициях. Кто-нибудь приносил из тундры зверька и сажал его на стол. Пленник обследовал "место заключения", обходил стол по краю, но спрыгивать не решался, а когда находил корм, окончательно успокаивался и жил здесь иной раз неделями, а то и месяцами.

После леммингов песец - самый обычный из тундровых зверей. В годы, когда он обеспечен кормом, песцовые семьи занимают подавляющее большинство пригодных для их жизни нор. То и дело видишь тогда самих песцов, слышишь их глухой "с подвывом" лай, замечаешь вызванный ими переполох-суету и тревожные крики куликов, пуночек, поморников. Да песцам и нельзя не суетиться: в норах ждет их с кормом десяток, а то и полтора десятка голодных ртов.

В такие годы вся тундра поделена между песцовыми семьями, а жизнь взрослых зверей очень беспокойна: нужно не только кормить потомство, добывать корм для себя, но и охранять свои владения. Человека, идущего по тундре, часто провожает, а точнее, "выпроваживает" со своего участка песец. И это занятие, похоже, не доставляет ему удовольствия. Высунув язык, он тянется за тобой сзади или сбоку, тявкает, воет. Если идешь медленно, а тем более остановишься, сядешь, песец прямо-таки "выходит из себя". Он зайдет спереди, сзади, сбоку, "за компанию" тоже посидит невдалеке, жалобно поскулит. Зато с какой радостью он мчится по своим делам, когда человек покидает его участок! Какое-то время остаешься в одиночестве, но ненадолго. Смотришь: с "кислой физиономией" навстречу плетется новый "землевладелец". И так весь день, весь маршрут.

Но это - летом, когда песец выглядит невзрачно, когда его мех короткий, бурый, когда с него неряшливо свисают клочья зимней шерсти. Однако стоит песцу перелинять, стать белоснежным, как меняется не только его внешний вид, но и поведение. Он становится осторожным, недоверчивым, будто понимает, как ценна одетая им новая пушистая шуба. Трудно его теперь увидеть, а если заметишь, то только вдали, когда он несется куда-то галопом, таким удивительно легким, будто песца подбрасывают в воздух пружины.

Конечно, сытнее живется ему летом, тем более в "мышиные" годы. Впрочем, в летнее время он "сводит концы с концами" и при "неурожаях" грызунов - охотится на птиц, разоряет их гнезда, кормится "дарами моря", при случае ловит рыбу, ест ягоды. Но все равно, когда грызунов мало, большинство песцов остаются без потомства, да и вообще живут холостяками, бродяжничают.

Леммингами, когда они есть, песец кормится и зимой. Его следы теперь чаще встретишь в долинах ручьев, в низинах, где глубже и рыхлее снег, где скапливаются и доступнее для него лемминги. По следам можно восстановить всю картину охоты. Вот здесь песец как бы споткнулся, размеренный бег его прервался - охотник, наверное, почуял добычу. Прыжок в сторону, следы ткнувшейся в снег морды - "разведка боем"; лемминг, похоже, перебежал на другое место. Новый прыжок, следы "приземления" и мордой, и передними лапами, кучка набросанного лапами снега - опять не повезло. Еще прыжок, кучка снега побольше, на снегу капельки крови. Удача!

Однако даже в "мышиные" зимы песцам прокормиться в тундре нелегко, и они еще осенью откочевывают отсюда. Одни идут на юг и по долинам рек забредают далеко в глубь лесной зоны, другие выходят на морской лед, становятся спутниками и иждивенцами белых медведей. В конце 30-х годов зоолог В. М. Сдобников пометил на Ямале металлическими сережками сто семьдесят молодых песцов. Судьба большинства их осталась неизвестной, но некоторые "дали о себе знать". Четыре из них откочевали на север, пять - на северо-запад, три - на запад, двенадцать - на юго-запад, два - на юг и один - на северо-восток. Четыре песца были найдены на Ямале, почти там же, где они и были помечены. Один из четвероногих путешественников через три с половиной месяца был пойман в Малоземельской тундре, за девятьсот километров от Ямала, другой два с половиной года спустя попал в капкан на Новой Земле, то есть по прямой - более чем в тысяче километров от места мечения. Иными словами, песцы разбрелись отсюда во всех направлениях, кроме востока и юго-востока.

Песец в тундре не только один из самых приметных, но и главный промысловый зверь, а добыча его - основная забота северных охотников. В Советском Союзе в некоторые годы добывается больше ста тысяч песцовых шкурок, в том числе на Ямале-до десяти-двенадцати тысяч.

Таков песец летом

Песцов чаще добывают "пастями", нехитрыми по устройству ловушками, построенными из бревен, камней, дерна, а линии этих ловушек - "пастники", особенно на Таймыре, на севере Якутии, тянутся вдоль морского побережья или вдоль рек на многие тысячи километров. Пасть-изобретение старинное, русское. Не случайно у долган и якутов бытует слегка измененное русское ее название - "паас"; по-русски же - "брыкалом", "сторожком" - они называют и отдельные части ловушки. Пасть, хотя и просто устроена, надежна, уловиста, ее можно сделать из подручных материалов, и она, вероятно, еще послужит охотникам. Издавна добывают этих зверей также капканами.

Установка, настораживание, осмотр ловушек в мороз, в пургу-труд нелегкий и уж во всяком случае, прозаичный. Но существует охота на песцов традиционно ненецкая - увлекательная, спортивная, "праздничная". Это толара - "загон", "облава".

Выждав хорошую погоду, хороший санный путь, в заранее назначенное место выезжают тридцать-сорок, а то и больше оленьих упряжек. Скопление такого количества людей, обычно живущих порознь, уже само по себе событие. На участниках толары "выходная" одежда, на оленях - нарядная сбруя, да и в упряжках - отборные олени, чаще важенки (они азартнее быков, стремителен их бег накоротке).

Домашние олени

От места сбора по команде распорядителя охоты упряжки широкими дугами разъезжаются в стороны, образуя как бы крылья невода. Такой "невод", прочесывая тундру, мчится не один час. Закинув на спины рога, скачут олени, слышатся крики загонщиков. Но вот крайние упряжки начинают сближаться, крылья постепенно смыкаются, образуется круг диаметром в несколько километров. Затем круг стремительно сокращается (тут-то и нужен азарт важенок), стенки "невода" становятся все плотнее и прочнее. Уже видно, как мечутся в кольце песцы, зайцы, а бывает, и волки. Если страсти охотников и так уже были накалены, то теперь этот накал "на точке кипения". Круг все больше сужается. В него входят стрелки. Поднимается канонада.

День кончается, наползают сумерки. Но и охоте конец; удачный загон дает иногда сотню, а иногда и больше песцов.

Свист и звон утиных крыльев, заунывные крики морянок "ауллы-ауллы" (не случайно этих уток часто называют аулейками), гусиный гогот-то трубный, торжественный, то скрипучий и пронзительный, стаи самих гусей, выстроившихся в небе когда "гуськом", когда клином... Водоплавающие птицы так же характерны для тундр, как турухтаньи турниры, песни куликов-песочников, лай песцов.

Особенно заметны здесь гуси. Да и как не залюбоваться слаженным полетом этих крупных, статных птиц. Редкий человек останется равнодушным, тем более дрогнет сердце охотника при виде пролетающей гусиной стаи. Дикий гусь, к какому бы виду он ни относился, красив и - добавлю также - умен. Это один из самых желанных охотничьих трофеев.

Родина подавляющего большинства диких гусей - Крайний Север Евразии и Северной Америки, а точнее, некоторые участки тундр, особенно равнинных, сырых, с обилием рек и озер, с пышным (конечно, для тундры) травостоем. К ним в первую очередь относятся восток Большеземельской тундры, Ямал и Гыданский полуостров, запад Таймыра.

О том, что север Западной Сибири - один из главных в Евразии очагов размножения водоплавающих, можно было догадываться и раньше, но после 1969 года, когда закончился здесь их подсчет, предположение сменилось уверенностью. Вместе с Александром Александровичем Кищинским, моим другом и спутником по многим экспедициям, подряд два летних сезона мы посвятили этой интересной работе. А начали ее с того, что и на Ямале, и на Гыданском полуострове заложили несколько "полигонов", пересчитали и нанесли на карту все находившиеся здесь гусиные и утиные гнезда и выводки. Затем облетали свои "полигоны" на самолете и вертолете, на разной высоте и с разной скоростью. Так удалось определить величину ошибки, допускаемой наблюдателем при подсчете водоплавающих птиц с воздуха. Теперь можно было начинать и "рабочие" полеты. За два года мы покрыли учетами с воздуха около пяти тысяч квадратных километров и выяснили, что в "нормальное" по погоде лето на севере Западной Сибири (главным образом на Ямале, в полосе его мохово-лишайниковых тундр) обитает не меньше пяти-шести тысяч только взрослых тундровых лебедей, трехсот тысяч гусей (белолобых и гуменников; различаются они с воздуха плохо) и миллиона уток (преимущественно морянок). Осенью же, вместе с молодыми, отсюда улетает в общей сложности не меньше трех миллионов водоплавающих. Это, быть может, около половины всех гусей и уток, которых "поставляют" охотникам средних широт тундры Евразии.

Лето в тундре знаменуется не только приходом теплых дней, но и, увы, появлением комаров, а потом оводов, мошки, словом, всех тех крылатых насекомых, которых объединяет обще