Большая земля

Север Евразии, как и Северной Америки, то узкой, то широкой полосой обрамляют безлесные просторы. Называют их у нас тундрой, и принято считать, что происходит это слово от финского "тунтури" - безлесные горы. Впрочем, у русских поморов бытовало когда-то и свое, не заимствованное их название - "сендуха". Именно оно еще в ходу у русско-устьинских потомков поморов, переселившихся около трех веков тому назад на север Якутии, в низовья Индигирки. А в Беломорье кочкарная, или бугристая, тундра до сих пор зовется "слютиной".

Тундра - понятие широкое, емкое. Это и бескрайняя равнина с озерами и озерками, причудливо петляющими реками и ручьями, это и покрытые щебенкой горные склоны, за которые будто цепляется здешнее низкое солнце, это и непроходимые заросли ивняков. Тундра - это зелень осок и злаков и сырые бурые моховины, пестрое многоцветье тундровых лугов и белоснежные мазки цветущей по болотам пушицы, гомон птичьих голосов и звон комариных крыльев. Это ласковые, тихие и солнечные дни, и это же вой ветра, туманы, морось, а долгой зимой - море окаменевших снежных заструг.

Пушица

Тундра занимает огромную площадь, и она неодинакова в различных своих частях. Говорят, например, о тундре Ямальской, Гыданской, Таймырской. В европейской части СССР выделяют тундру Кольскую, Канинскую и Тиманскую, Малоземельскую и Большеземельскую. Последние" две - самые значительные здесь, почему их часто зовут землями - Малой, она лежит между реками Индигой и Печорой, и Большой - между Печорой и рекой Карой.

Тундра многолика, но за "эталон" ее чаще принимают северо-восток европейской части СССР, особенно восток Большой земли. Обусловлено это рядом причин, главным образом тем, что здесь, на равнине, наиболее четко проявляется широтная зональность: лесотундру сменяет полоса кустарниковых тундр, за ней идет полоса мохово-лишайниковых тундр и еще дальше к северу (на севере; Вайгача и Новой Земли) - арктических тундр. Сверху, с самолета, границы этих полос, или подзон, хорошо заметны; подчас даже кажется, что их кто-то провел по линейке. Здесь, следовательно, наиболее четко должны быть выражены и широтные пределы обитания живых организмов, здесь легче выявить связи их распространения с условиями среды, пути и формы приспособления к жизни на Севере. Северо-восток европейской части СССР относится к тем районам Евразии, где колебания климата наиболее ощутимы, где похолодания и потепления вызывают особенно заметные изменения в органическом мире.

Для зоологов эти места оставались почти что "белым пятном", и нашим маленьким экспедициям предстояло стереть его, провести здесь широтный разрез, выявить пределы распространения птиц, млекопитающих, а отчасти растений и насекомых. В предыдущие годы была завершена самая северная часть разреза - через Новую Землю. На 1957 год пришлась его средняя часть - через Югорский полуостров и остров Вайгач. Моим спутником стал Юра Чернов-начинающий энтомолог (теперь он известный ученый, доктор наук).

Чтобы застать начало прилета птиц и пробуждения насекомых, мы были в тундре уже в середине мая и вторую половину этого месяца провели на полярной станции, на южном берегу пролива Югорский Шар.

"Весной света" назвал такое время года М. М. Пришвин, и это название будто специально придумано для Крайнего Севера. Солнце сияло круглые сутки и так ярко, что нельзя было выйти "на улицу" без темных очков. Но грело оно пока плохо. Всюду на равнине еще лежал снег, небольшие проталины чернели лишь по вершинам да кое-где по склонам холмов. Ночью подмораживало: снег смерзался, твердел, наст хорошо держал человека, и мы с Юрой уходили в тундру. Днем снег раскисал. Сначала он рассыпался сухими кристаллами, а с середины дня превращался в непроходимую снежную кашу, поэтому на "дневку" мы возвращались под гостеприимный кров полярной станции.

Птиц, как я и ожидал, поначалу было мало. У станции держалась стайка пуночек, почти из одних самцов. Появились полярные жаворонки, на проталинах звенели их песни между птицами разгорались драки из-за проталин - будущих мест гнездовий. Был еще одинокий канюк. Он парил над проталинами и изредка скучно "канючил".

Погода стояла неустойчивая. В двадцатых числах мая то холодало, выпадал снег и прикрывал первые проталины, то теплело, выглядывало солнце, проталины расползались; прилетали новые птицы, будто они караулили это "окно". Пуночки все держались у полярной станции, но теперь их "дружный мужской коллектив" распался. Появились серенькие самки; удачливые кавалеры обзаводились подругами, а неудачники "выясняли отношения", затевали драки. Сильный ветер взломал в проливе лед, и вскоре над проливом показались стаи уток-гаг и морянок, появились бургомистры. Тоскливые крики канюков зазвучали чаще и громче, а двадцать пятого в их гнезде - кучке ивовых веток, сложенных на обрывистом берегу ручья, - я увидел первое яйцо.

В самом конце мая на смену "весне света" пришла "весна воды". Таяло уже не только днем, но и ночью, помогал сгонять снег наползающий то и дело туман. Копившаяся под снегом вода наконец вырвалась на свободу. Сразу вдруг вскрылись ручьи, и к гомону птиц, шороху и свисту птичьих крыльев добавилось журчание, звон, рокот воды. Кустики ползучих ив расцвели пушистыми барашками. Быстро оттаивала земля, просыпались насекомые, подлетали последние из пернатых, и все в новых птичьих гнездах появлялись яйца. Подошло время решать нашу главную задачу - вести широтный разрез. Сначала же нужно было выйти к границе подзон мохово-лишайниковых и кустарниковых тундр, нанести ее на карту, описать, выяснить, какие к ней приурочены изменения в животном мире.

Путь до нее занял почти три недели. Шли мы к ней и по льду Хайпудырской губы, и по залитой водой раскисшей тундре. Наконец вот она - граница.

Речка Бельковская течет с востока на запад и впадает в Хайпудырскую губу. Речка невелика - шириной местами не больше десятка метров. Но удивительно различаются ее берега. На южном ивняки занимают по крайней мере три четверти поверхности суши, на северном - куда меньше половины. Высота кустов по одну сторону речки полтора, а то и два метра, по другую - только по пояс, а дальше, к северу, и по колено человеку. Стоило мне перебраться на южный берег Бельковской, как среди кустов мелькнула рыжая с черным голова овсянки-крошки, послышалась негромкая нежная песенка пеночки-веснички. Взлетела болотная сова, она подпустила меня очень близко, а взлетев, запорхала над кустами как бабочка, мягко и неслышно взмахивая крыльями. Никто из этих птиц на северном берегу речки не встречался. Я поставил здесь несколько мышеловок, и из одной вскоре достал полевку-экономку. Не водились на северном берегу и эти зверьки.

К северу от речки было гораздо больше гаг-гребенушек. Их щеголи-селезни, одетые еще по-весеннему в яркий черно-белый наряд и украшенные большим оранжевым гребнем, попадались здесь на каждом озере, большом и малом. На южном берегу гребенушек стало заметно меньше, а километрах в десяти к югу не было ни одной. Их заменяли морские чернети, или белобоки, как метко называют этих уток охотники. К северу от Бельковской все реже встречались утки-шилохвости, реже слышалось "блеяние" бекасов, зато становились обычными тундровые лебеди, кулики-чернозобики, кулички-воробьи. Как обнаружил Юра, речку "не переступают" или почти "не переступают" и многие насекомые. Словом, мы достигли хорошо выраженного рубежа. Это и была граница подзон - мохово-лишайниковых и кустарниковых тундр...

К речке Бельковской мы пришли двадцатого июня. Это был и первый летний день. Будто не шел еще вчера дождь со снегом, будто не вчера тундра казалась какой-то насупленной, неприветливой, угрюмой. Теперь ярко светило солнце, а над сушей дрожали струйки теплого воздуха. На глазах развертывались листики ив, и кусты зеленели все ярче. По склонам увалов, в прогалинах между кустами, наливались золотом пятна цветущих сиверсий. В этот день впервые можно было оставить в палатке телогрейки, резиновые сапоги и пойти в маршрут налегке - в рубашках и кедах.

Выбирая место для лагеря, мы, как обычно, учитывали практическую сторону дела; чтобы палатка стояла на сухой и ровной площадке, по возможности укрытой от северного ветра (он здесь самый злой), чтобы поблизости были и топливо, и вода. Все эти требования удалось соблюсти. Больше того, нам сильно повезло с соседями. Ближайший бугор, как оказалось, облюбовали турухтаны. Он был для них чем-то вроде ристалища, здесь проходили их турниры. Бойцы слетались сюда к вечеру и сразу же, без промедления, вступали в бой. Они смешно растопыривали "уши" и "воротники"- длинные перья на голове и шее (турухтаны интересны тем, что цвета этих весенних украшений самцов сильно различаются и даже среди многих тысяч птиц редко удается найти двух одинаковых), а их схватки походили на петушиные, ведь не случайно турухтанов на Севере часто называют петушками. Издали казалось, что бой идет не на жизнь, а на смерть, но было это всего лишь игрой, представлением. Я долго наблюдал за нашими соседями, бывал и на других токах, но нигде не видел даже потерянного в драке перышка.

Утром оживление на току спадало. "Бойцы", наверное, уставали и постепенно разлетались. Вместе с самцами улетали и их скромно, даже невзрачно, одетые подруги. На самом ристалище они не появлялись и, очевидно, "болели" за "бойцов" со стороны. Это был, быть может, один из самых старых турухтаньих токов во всей округе. Вершину бугра будто трамбовал какой-то механизм; только за десятилетия, а то и за века могли так утоптать его птицы.

Разбивая лагерь, мы нечаянно вторглись во владения куличков - белохвостых песочников. Увал, на котором теперь стояла палатка, оказался токовищем этих малышей - размером они не больше воробья. Впрочем, птахи обращали на нас мало внимания. Почти круглые сутки без перерыва с неба лились их звонкие трели, виднелись "висящие" в воздухе сами кулички. Мы с Юрой перебрали всех здешних певцов и, не колеблясь, поставили на первое место белохвостых песочников.

Были еще соседи, правда дальние. На прибрежном мысу обосновалась пара соколов-сапсанов. Вообще этих птиц оказалось здесь необыкновенно много. В иных местах, тоже в тундре, встретишь за все лето одно гнездо соколов и тому бываешь рад. На побережье Югорского полуострова их гнезда встречались примерно через каждые десять километров, а местами - даже ближе одно от другого.

Весной можно было часами смотреть на их брачные игры. Соколы словно радовались встрече с родиной. То самка (она заметно крупнее), то самец, сложив крылья, устремлялись к земле, затем взмывали ввысь, снова падали, иногда боком или спиной, разворачивались в стремительных бросках, выписывали в небе все новые, самые неожиданные и немыслимые фигуры высшего пилотажа.

Сапсан - хищник, гроза всех птиц величиной до куропатки или средних размеров утки. Сейчас соколы почти не покидали своего гнезда и летали только поодиночке (одна из птиц сидела на гнезде), но все равно наводили ужас на местных пернатых. Стоило соколу показаться в небе, как птицы прятались и замолкали. Не могло поэтому не удивлять, что совсем рядом с его гнездом обосновалось несколько пар белолобых гусей. В этой же компании жил и заяц, причем вел он себя непринужденно и даже нахально: кормился в прямом смысле слова под носом у насиживающего хищника.

Вскоре мы встретились с местным охотником, ненцем Осипом Тайбареем. На расспросы о встречах с соколом он ответил коротко:

- По-нашему, это ханавей, гусиный пастух. Где ханавей, там гуси.

Как было не вспомнить, что самый редкий и нарядный из тундровых гусей - краснозобая казарка вообще не гнездится без опеки сапсана, что к его защите прибегают и белощекие казарки, а нередко гаги и другие птицы. Конечно, это не проявление его "сознательности". Суть дела в том, что рядом со своим гнездом он не охотится, но, конечно, не подпустит сюда и песца. Выходит, прав был охотник, и, конечно, разумен ненецкий обычай - оберегать соколов, не разорять их гнезд.

Белощекие казарки

Погода установилась тихая и солнечная. Ночь теперь мало отличалась ото дня: было почти одинаково светло и тепло, и наше "утро", как и "вечер", приходилось на любое время суток. Наскоро позавтракав, мы расходились по своим делам. Юру я временами видел то "на покосе" - сачком на длинной палке он "снимал" с травы и кустов насекомых, то склонившимся над землей, за добычей мелких существ, обитающих в почве. Меня же интересовали птицы и звери. Чтобы выяснить, кто из них и в каком количестве населяет тот или иной тип тундры, я занимался их учетом, находил и описывал птичьи гнезда и, конечно, не упускал случая просто понаблюдать за животными. В моем распоряжении были бинокль, фотоаппарат, ружье - хотя пользовался им я не часто - и, конечно, блокнот и карандаш.

Закончив намеченную на день программу, мы возвращались в лагерь. Тот, кто приходил первым, готовил нехитрый обед (он же был и ужином), кипятил чай. Оставалось разобрать принесенные из маршрута материалы, привести в порядок записи в дневнике, наломать охапку-другую сухих ивовых веток - запас топлива на завтра.

На губе еще стоит лед. Он обтаял, посерел, местами, особенно перед устьями рек, похож на ломоть сыра - весь источен аккуратными круглыми отверстиями. Лед отделен от берегов полосой открытой воды, но достаточно прочен и идти по нему теперь легко, словно по асфальту. К тому же на нем прохладнее и нет комаров (на берегу, тем более в кустарнике, их уже много). Мы поэтому идем по льду, все свое имущество везем на санях, сколоченных из найденного здесь же плавника, а к берегу подворачиваем по мере надобности - чтобы провести очередные учеты, пополнить сборы, наблюдения, сварить обед, переночевать.

От Бельковской движемся к северу, и наш маршрут проходит прибрежными тундрами. На них сказывается влияние и моря, и пересеченного рельефа (Югорский полуостров, особенно в центральной своей части, горист), а значит, широтные границы природных районов, как и пределы распространения животных и растений, выражены здесь не очень четко. Однако это тоже интересно.

Двадцать седьмого июня мы подошли к речке Седъяхе, что километрах в двадцати пяти от Бельковской. Речка вовсе невелика, но и она оказалась рубежом. К югу от нее ивняков становится больше, высота кустов увеличивается. К северу от речки кусты редеют и мельчают. Есть различия и в животном мире. К югу от Седъяхи многочисленны белые куропатки. На одном квадратном километре площади можно насчитать и двадцать и двадцать пять пар. Для куропаток это почти "потолок" возможной плотности гнездования. На сходных участках северного берега речки количество гнезд сокращается до десяти - пятнадцати на один квадратный километр, дальше же их становится еще меньше. Не случайно по-ненецки эта птица, зовется норо-хонде - "ивовая куропатка".

Курочки - самки куропаток сейчас сидят на гнездах. Наряд их пестрый, коричневатый и так сливается с окружающей тундрой, что можно пройти всего в шаге от наседки и не заметить ее. Вероятно, такого же мнения и сама птица. Она подпускает к себе человека и на метр, и на полметра, а если не делать резких движений, удается даже погладить ее рукой.

У петушков же все наоборот. За исключением головы и шеи, их оперение еще по-зимнему чисто-белое, и они издали выдают себя. Да и ведет себя петушок так, будто очень хочет привлечь внимание Заметив человека, он поднимается в воздух, летит, часто взмахивая белыми крыльями, а перед посадкой еще и крикнет громко и хрипло: "Кува-кува". Это заключительная часть его брачной "песни". В ночные часы до сих пор еще можно услышать ее полностью; она звучит как "кок-пр-рр-кува-кува" и "поется" в воздухе, в то время как петушок выписывает "горку" - взлетает круто вверх и так же круто идет на посадку.

Конечно, петушок рискует. И у нор песцов, и у гнезд соколов остатки куропаток-самцов встречаются теперь часто, самок - как редкое исключение. Принимая на себя удар, петушок зато спасает жизнь и самке, и будущему выводку, он как бы жертвует собой во имя продолжения куропаточьего рода.

К югу от Седъяхи услышишь за день и четыре, и пять токующих бекасов, к северу - хорошо, если одного-двух. По южному берегу, хотя и не часто, встречаются варакушки. Эта птичка скрытна, осторожна, а может быть, просто застенчива. Но если удается увидеть ее, особенно самца, не налюбуешься. Во все горло и грудь у него роскошная ярко-голубая "манишка" с рыжим пятном посредине. Там, где они гнездятся, слышится песенка самца - громкая, богатая коленами, а еще чаше слышится "чак-чак" - резкий, отрывистый крик тревоги. По северному берегу Седъяхи ни одной варакушки уже не было.

К югу от речки чаще встречаются утки-шилохвости и свиязи, турпаны и синьги. Гораздо чаще видишь там и чечеток (пожалуй, это самые мелкие из здешних птиц), и, конечно, чаще попадаются там среди кустов их гнезда, искусно сплетенные из веточек и травинок и непременно выстланные белым ивовым пухом.

Тундровые незабудки

Конец июня - разгар здешнего лета. Тундру раскрасили яркие пятна голубых незабудок, желтых лютиков и купальниц. Краснели куртины астрагалов и мытников, белели поляны цветущей морошки, куропаточьей травы, пушицы. Даже над сухими, бесплодными склонами нависла желтоватая дымка распустившихся полярных маков.

Астрагалы

Куропаточья трава

Заканчивали кладку яиц и начинали насиживание морянки - самые многочисленные из местных уток. Они гнездятся по берегам больших озер, и только после того, как на них появится вода, а вскрываются озера очень поздно. Однако в большинстве птичьих семей уже появились птенцы. Белоснежные пуховички были в гнездах сапсанов. Заканчивали насиживание даже варакушки, каменки, краснозобые коньки, хотя эти насекомоядные птицы прилетают на родину и начинают гнездиться самыми последними. У лапландских подорожников и пуночек птенцы оперялись, а у жаворонков даже начинали летать. Катались по тундре рыжеватые пуховые комочки - потомство куликов-воробьев, чернозобиков, белохвостых песочников.

Морянка на гнезде

Хор птичьих голосов постепенно редел. В последние дни июня или начала июля кончили петь пуночки, жаворонки, стали гораздо молчаливее самцы куропаток. Некоторые пернатые даже улетали. На лужи и озерки присаживались стайки самок круглоносых плавунчиков. В семейной жизни у этих куличков все идет "наперекосяк". Самки их окрашены и ярче, и наряднее, чем самцы. "Ухажеры" - тоже они. Отложив яйца и оставив все семейные заботы самцам, эти ветреницы собираются в стайки и улетают на юг. Сначала присмирели, притихли, а затем тоже улетают самцы уток - селезни гаг, турпанов, синьги. И хотя за счет молодежи птичье население возрастало, с каждым днем тундра затихала и как-то беднела.

Лед на губе еще держал человека. Жаль было упускать хорошую погоду, и мы спешили с разрезом как могли.

Десятого июля показался Югорский Шар. Над проливом стая за стаей летели на запад селезни гребенушек, синьги, турпанов. На льдинах, словно в жаркий день на подмосковных пляжах, нежились нерпы.

Вдали виднелись высокая ажурная башня, мачты и домики полярной станции.

Маршрут по Югорскому полуострову подходил к концу.

В следующем 1958 году нам предстояло завершить широтный разрез, продлить его до северного края лесов (или, что то же самое, начать отсюда). Теперь нас было трое: я, Вадим Михайлович Гудков - орнитолог и Владимир Николаевич Вехов - ботаник. Орнитологу слегка за двадцать, и иначе как Дима его никто не называет, однако он предан делу и достаточно опытен, успел побывать уже не в одной экспедиции. Владимир Николаевич - мой друг и коллега по университету, для меня он просто Володя, человек он бывалый, и ему тем более опыта не занимать. Исходная точка теперешних маршрутов - город Воркута. Отсюда по железной дороге рукой подать до тайги. Отсюда же мы собираемся двигаться к северу.

Ближайшие лесные островки разбросаны всего километрах в пятидесяти от Воркуты, в долинах рек Сейды и Усы. Ельники и березняки перемежаются здесь низкорослыми ивняками, зарослями карликовой березы, открытой бугристой тундрой. Словом, это типичная лесотундра. С каждым километром к югу деревья вытягиваются, стройнеют, а лесные островки разрастаются, смыкаются и вскоре превращаются в настоящий лес, тайгу. К северу так же быстро деревья хиреют, островки леса мельчают, прогалы между ними увеличиваются. А дальше идет уже настоящая тундра, хотя там кое-где и виднеются "куропаточьи чумы" - ели с чуть живой вершиной, но зато в густой "юбке" из лапника; в ненастье такой "чум" дает прибежище и куропатке, и путнику.

Лес, лесотундра, тундра. Все здесь близко, зримо, типично, прямо по школьному учебнику географии.

Начало июня. Весна в этом году запаздывает. В островках леса еще по колено снега, но большинство пернатых уже на месте. Конечно, это те из них, кто проводит здесь круглый год, - глухари и тетерева, ястреб-тетеревятник, трехпалый дятел, кукша, синичка-гаичка. Некоторых удалось увидеть, а кто-то оставил следы на снегу или обронил перышко. Несколькими километрами южнее мне встретились и щуры, и клесты, и красногрудые снегири. Это хотя и не полный, но весьма представительный набор "таежников". В прогалах же между островками леса суетились "тундровики" - полярные жаворонки и лапландские подорожники, отстаивая места будущих гнезд, гоняли других пернатых поморники.

Языки тундры все уменьшались, превращались в язычки, пытались было протиснуться к югу по водоразделам, но всюду, как в стену, упирались в лес. И хотя размеры их уже невелики, эти языки и язычки все-таки тундра со свойственным ей растительным и животным миром. Их-то и можно принять за точку отсчета.

Юго-восток Большеземельской тундры - это обилие воды, сложное переплетение долин, озер, вершин многочисленных рек, текущих в самых разных направлениях. Здесь поэтому нетрудно подыскать водный путь, который доставил бы летом путешественников в нужное место. Правда, скорость будет небольшая: здешние реки, как правило, небыстры, к тому же они настолько петляют, что можно пройти по ним и сотню километров, а продвинуться по прямой едва на десяток. Путешественников встретят мели, перекаты, а то и пороги, не обойтись в путешествии и без утомительных волоков из одной речки в другую. Зато не зависишь от капризов техники, погоды, да и должностных лиц тоже. Словом, мы предпочли водный путь.

Невдалеке от поселка Воргашор, одной из составных частей Воркуты, протекает ручей - тоже Воргашор. Это - начало пути. Ручей течет на север и впадает в речку Янейтывис, а та в свою очередь - в реку Воркуту. Воркута, правда, течет на юг и впадает в Усу, приток Печоры. Но если подняться вверх по правому притоку Воркуты, текущему с северо-запада, можно подойти довольно близко к озеру Молотовей-Ямбу-то. Короткий волок - и озеро. Дальше вверх по речке, впадающей в озеро, еще волок - подлиннее, километров пять-шесть, - и река Сядейю, приток Коротаихи. С Коротаихой же нам по пути. Она течет на северо-запад и самостоятельно впадает в Хайпудырскую губу Баренцева моря. От устья Коротаихи остается совсем немного до устья Бельковской - конца прошлогоднего маршрута.

Тринадцатого июня мы разбили палатку на берегу Воргашора. Вокруг палатки виднелись следы оленьих копыт, оправдывая тем самым название ручья (на языке коми Воргашор - "ручей оленьей тропы").

На ручье конец ледохода. Воргашор полноводен, говорлив, по нему мчатся последние льдинки. Становится проходимой и тундра. Снег, правда, виднеется по возвышенностям в зарослях карликовой березы и в ивняках по низинам, но он осел, посерел, в нем много плешин. Нет комаров. А главное, все пернатые на месте. Выходит, мы выбрали лучшее время для начала маршрута.

Наша "флотилия" состоит из разборной байдарки и небольшой деревянной плоскодонки. Оба "корабля" не очень-то вместительны, поэтому с собой взято только самое необходимое. У нас одна палатка-памирка. В принципе она рассчитана на двоих, но, сильно потеснившись, в ней можно жить и втроем. Спальный мешок у нас теплый, меховой, но тоже один. Сделать его "трехспальным" удалось Володе. Еще в Москве он распорол мешок сверху и вшил в разрез клин, не пожалев на то свою фронтовую шинель. Конечно, это изобретение не сулило нам большого комфорта. Например, поворачиваться в нем на другой бок можно было лишь втроем одновременно. Но все же лучше такой спальный мешок, чем никакого.

Из Москвы вроде бы не взято ничего лишнего. Ничем лишним не пополнились, мы и в Воркуте, разве что Дима настоял на покупке лапши - продукта не только "сверхнормативного", но и неудобного в путешествии. И, тем не менее, у палатки выросла неожиданно большая куча свертков, узлов, ящиков. Не будь в нашем распоряжении лошади с телегой - это помощь горняков, - трудно представить себе, как бы удалось перетащить такую уйму имущества от поселка к ручью.

Временами проглядывало солнце, теплело, можно было сбросить телогрейку. Но чаще небо хмурилось, наваливался туман, как из сита сыпала морось, а то и шел снег. Воргашор уже стало неудобно называть ручьем. Он превратился в реку - шумную и быструю. Мутная вода несла по нему обмылки льдин, пену, мусор, теребила и трясла кусты ив, будто пробовала их на прочность. Исчезал снег, пятна его оставались лишь кое-где в западинах. Хотя и небыстро, но зеленели ивняки, а среди кустов, приподняв слой слежавшейся листвы, проклевывались похожие на зеленые штыки ростки чемерицы.

В солнечную погоду тундра оживала. На верхушках кустов раскачивались и нарядные желтоголовые трясогузки, и кулики-фифи, чаще можно было увидеть в ивняках чечетку, а то и варакушку. Звучал громче, становился богаче хор птичьих голосов. Несмотря на сильную конкуренцию - в этом хоре участвовали такие признанные солисты, как варакушки, краснозобые коньки, пеночки-веснички, - все-таки и здесь лучшими певцами можно было назвать белохвостых песочников. Солнце пряталось, и птицы затаивались, стихали. Если небо не затягивали облака, и днем и ночью солнце светило почти одинаково, однако в ночные часы, как и в ненастье, многие птицы стихали. Но были и исключения. Не раньше чем в восемь-девять вечера на охоту вылетали болотные совы, а заканчивалась их "вахта" в два-три утра. Ночью и чаще, и громче звучали уж очень незамысловатые и потому надоедливые песни дроздов-белобровиков. Эти (но, конечно, не те же самые) птицы встречались нам недавно и невдалеке отсюда - в лесотундре и лесу. А пели они там хотя и не очень мелодично, но куда разнообразнее. Большая разница в песне тундровых и лесных белобровиков заметна не только здесь, на севере европейской части СССР. Ее я замечал и на Ямале, и на Гыдане, и на Таймыре. И она, мне думается, не случайна. В тундре, где все видно, дроздам для общения хватает и вот такого обедненного "языка". В лесу же надежды на слух больше, чем на зрение, там и "язык" должен быть богаче.

"Полуночничали" теперь и дупеля. Эти кулики - они похожи на бекасов, разве что немного крупнее тех, - распространены не только в кустарниковых тундрах, но и гораздо южнее, вплоть до Молдавии, Украины, Казахстана. Дупель - обычный трофей городского охотника, особенно охотника с легавой собакой, но эта птица молчалива и скрытна, поэтому изучена слабо и известно о ней мало. К тому же самые важные события в жизни дупеля, в том числе ток, бывают приурочены к ночным часам.

В Подмосковье я не раз наталкивался на дупелиные токовища, но птицы справляли свои свадьбы - если это были свадьбы - под покровом густой тьмы; до меня доносились только какие-то непонятные звуки, похожие на шепот. Приходил я на эти токовища и днем, но никакого объяснения загадочному "шепоту" не находил. И вот теперь появилась возможность разгадать загадку, и не только послушать, но и увидеть токующих птиц.

Ток нашелся невдалеке от палатки, на поросшем кустами осоковом болоте. Напали мы с Димой на него случайно, поздно вечером и, конечно, птиц распугали. Но на следующий день я пришел сюда загодя, устроился в кустах, как в засидке, и стал ждать.

Первый дупель появился на току ровно в восемь вечера. Через пятнадцать минут здесь была дюжина, а вскоре собралось около двух десятков птиц. Одни из них опускались на край болота и сразу исчезали из поля зрения - скорее всего это были самки. Другие (наверное, самцы) садились посередине болота и затевали то ли драку, то ли игру. Склонившись к земле, один дупель преследовал другого. В это время птицы и издавали те негромкие звуки. Правда, теперь они меньше походили на шепот; дупеля скорее "покряхтывали" или "булькали".

Пробежав мелкими шажками два-три метра, они менялись ролями: преследуемый становился преследователем, и так - раз за разом. Наконец соперники останавливались, задирали вверх перья хвоста и обнажали свои ярко-белые подхвостья. В такой позе кавалеры медленно поворачивались на одном месте и, вдосталь "нахвалившись исподним", один за другим